Ultraviolence/Ультранасилие

       «Не смотри в окно»        Антон вздрогнул, просыпаясь. Ещë не понимая, что происходит, он поднялся с постели. Солнце заливало комнату, но холодный ветер сквозь открытое окно развенчивал обман. Шастун сразу почувствовал морозный запах. Почти ментоловая свежесть, слишком много воздуха и света. Он в панике выглянул в окно. Снег. Белый, холодный, превращающийся в лëд. Он сразу вспомнил тëмные дворы, которыми ходил в школу. Как он мечтал, чтобы фонари отключили, и он лëг бы в сугробы и замëрз навсегда, лишь бы не идти. Тяжëлый рюкзак со всяким: книги, тетради, скетчбук, ноты, одежда для театральной студии. Долгая дорога со старыми наушниками, ноги замерзали в осенней обуви. Жуткие пятиэтажки. Когда Антон писал рассказы — очень короткие, только зарисовки, — он думал выписать в них что-то такое же хтоническое, как у Лавкрафта, но в обстановке хрущëвки. Как из однушек прорастал, шевеля щупальцами из старых велосипедов, проржавевших насквозь, из непрочитанных советских книг, из настенных пыльных ковров, какой-нибудь Ктулху. Как семья, ютящаяся на тридцати квадратных метрах, в страхе вначале прятала бы телевизор и бабушкин хрусталь, а уже потом детей. А дети бы не боялись. Они протягивали бы руки к этим щупальцам, и становились сразу взрослыми, такими же, как их родители… В общем, потом Антон посмотрел «Дурака», и отбросил идеи. А теперь снова снег.        «Ты из-за холода боишься?»        «Нет, то есть, не только. Конечно, холодно, а у меня как обычно нет тëплой обуви. Но не в этом дело. Страшно вообще. Темнеет рано, зимние сумерки — это примерно пять часов вечера. И всë. К семи уже ночь. Ещë лëд, я постоянно поскальзываюсь»        «Антон, закрой окно, меня за ночь занесло снегом»        Внутри Шастуна похолодело. Он, побледневший, с размаху захлопнул окно, и бросился к книге на столе. Обложка и правда была в снегу, но страницы не пострадали. Он стëр футболкой холодные капли и прижал книгу к телу. Секундное счастье от миновавшей потери пропало, и снова стало холодно, но уже не снаружи, а где-то внутри. От страха? Нет, это был не страх, а предвкушение грядущих проблем. В школе зимой были лыжи. Им выдавали старые, тяжëлые, их нужно было нести до лыжной базы в руках, вместе с палками. К концу дистанции руки уже дрожали, а по лицу струились капли солëного пота, потому что по дороге всегда были сугробы, а идти нужно было в горку. Костюм жаркий, неудобный. Тело тоже казалось таким неповоротливым, и Антон думал, как бы не упасть. Как оленëнок Бэмби он стоял посреди лыжни, и боялся оттолкнуться. С высоты его роста падать было совсем больно, он бы переломал все кости. Тогда он ужасно завидовал старосте, сломавшей копчик. Потому что ему на эту линию позора нужно было отправляться в одиночестве. Снег противно скользил, а разбитая — почему-то всегда разбитая — лыжня ускользала из-под ног. А ещë эти крепления, их же нужно застегнуть, чтобы не упасть ещё раньше… Шастуна аж передëрнуло.        «Ты говорил, что боишься только камеры с клопами»        «Я врал. Между лыжами в школе и камерой я бы выбрал камеру. Там меньше шансов сломать ноги»        Искренняя ненависть к лыжам мешала любить зиму. Как, впрочем, и вечный холод. И, как ему казалось, лицемерная радость перед новым годом, потому что это толпы людей, гирлянды, фонарики, шампанское, мандарины, старые фильмы… Нет, это слишком. Хорошо ещë, когда живëшь в квартире, но в общежитии совсем тоскливо. В семье они ставили ёлку уже наряженной с прошлого года, резали салаты и довольно просто украшали стол на кухне. Антон всегда садился спиной к телевизору, чтобы ничего не видеть, иногда надевал наушники, чтобы вообще быть вне праздника. Выпивал немного шампанского, уходил в комнату, и много переписывался с друзьями. Сейчас ещё и драматично курил, включая «Мальчик, ты снег» ради финального проигрыша. Отец вообще не понимал, с чем это всё связано, так что доставал свой «Донской табак, и молча, смеясь чему-то своему, закуривал рядом.        «Я, наверное, в этом году на новый год тут буду»        «А тебе не будет плохо?»        Антон пожал плечами, кутаясь в одеяло по дороге на кухню. Ничего в холодильнике не было, только старый соус. Шастун устало оглядывал пустые полки, думая лечь спать опять. Если долго спать, то можно не есть. Хотя, кажется, он уже так делал, но прилёг неудачно, на асфальт.        «Мы сейчас сходим в магазин, ты поешь, и мы останемся дома»        На чёрном шерстяном пальто оседали белые снежинки, и тут же таяли. Они оставляли мокрые следы, напоминавшие тёмные пятна от сорвавшихся звёзд на безоблачном ночном небе. Антон мечтал зарисовать что-то подобное, чтобы оставить от зимы хотя бы несколько красивых воспоминаний. Но никогда не успевал. Ему нравилось, как едва наброшенное на плечи пальто контрастировало с домашними брюками и старой футболкой.        Он завтракал привычно-минимально, так, чтобы от утренней сигареты не тошнило, и вкусовые рецепторы, уже разбуженные, могли реагировать не только на горечь табака, но и на едва заметный смоляной привкус — не такой яркий как у Мальборо Голд, но ощутимый, на едва заметное древесное послевкусие, раскатистое, благородное, благороднее, как ему казалось, чем у Чапмана. Любил ли он курить? Не часто, но иногда он думал — сможет ли бросить, и сразу закуривал. Конечно, не нужно было курить каждый час, каждые два часа или что-то такое. Желание курить — это что-то нарастающее, как жажда, поднимающееся из глубины горла. Сигарета только тогда и вкусная, когда ты её хочешь. Не просто перебить вкус еды, не просто сочетать с алкоголем или кофе. Нет, курить нужно именно хотеть, быть влюблённым в пепел, медленно оседающий на асфальте, на лестнице, на перилах балкона. Бело-чёрный, он падал на всё вокруг: на шоппер, на пальто, на мир в целом. Окурок тлел, светясь маленьким огоньком. Белая бумага медленно прогорала, оставляя терракотовый фильтр. Шастун всегда курил до конца, до обжигающей губы горечи. Весь настоящий вкус там.        Курить вообще он начал с Мальборо с кнопками, где табак вообще не ощущался из-за химозного привкуса. Потом — пачка золотого мальборо, но слишком высокая чувствительность не позволяла наслаждаться. Крафтовый тоже неплох — в нём хорошие пропорции «на каждый день» — меньше табака, меньше фильтр. Созданный как бы в альтернативу красному, крафтовый, кажется, был более удачным, чем любой другой. Шастун пробовал и Чапман — но не вынес сладости. Кроме того, красные ассоциировались со знакомым, которого не всегда хотелось помнить. Хороший человек, но не каждый же перекур. Другие были вообще одноразовой историей. Винстон — слишком другой, Антон не смог бы объяснить, но это точно был другой табак, с меньшим диапазоном вкусов.        «О боже, ты бесконечно можешь говорить о кофе и сигаретах»        «Я люблю Джармуша» — Шастун улыбнулся собственной мысли, ложась на застеленную постель. Он глубоко вдохнул, и медленно выдохнул, концентрируясь на ощущениях. Старая практика, но по-своему рабочая. Что он чувствовал? Жёсткость постели и бязевого пододеяльника. Дальше? Чувствовал, как рёбра упираются в кровать, как тело расслабляется.        «Мы будем слушать музыку. Я знаю, что звучит довольно скучно, но иногда, чтобы погрузиться в состояние покоя, мне нужно это» — Антон набрал немецкое название и включил первую же песню, — «Понятно, что на постоянке я такое не вывожу слушать, но в моменты стресса расслабляет. Ощущаешь сразу течение жизни какое-то. Карусель звуков вокруг».        «Слышишь? Это очень аккуратное вступление, мы слышим посторонний шум, съедающийся музыкой. Она как будто всё ближе, в ней уже больше оттенков. Вот, слышишь, как вступает саксофон, громко, но только шажком. Он как будто прощупывает почву, только касается. Флейта — но больше похоже на выкрик, так? Завязывается диалог, но всё так в мажоре, в этом… В этом как бы приглушённый праздник жизни. Я искренне люблю здесь электро-гитару и даже прощаю постоянное вибрато и слайды, потому что ну в этом есть стиль. Это не слишком ярко, не тихо, а вот именно баланс, между музыкой для лифта и для мюзикла. Мне вообще не нравится насыщенная аранжировка, я больше по тексту. У меня немного литературно-центричный мозг, мне нравится все эти шутки, которые неочевидные. Я не буду переключать, чтобы объяснить, ты наверняка слышал. О, вот тут дождь, и темп быстрее. Но звучание синтезатора вообще неуловимое. Вообще-то и на голосе овердохера ревёрба, но в контексте удачно. Мне нравится этот трек не-акцентированием внимания на голосе как на особом инструменте. Ну, типо и звуки улицы, и вот эти, слышишь? Мотивы фольклорные, и синтезатор, и перкуссия, и голос — на равных, но каждый вступает, когда есть место. Диалог своего рода. Отличная музыка, чтобы драматично ехать весенним утром»        «Your cell phone, your wallet, your time, your ideas       No barcode, no party, no id, no beers       Your bankcard, your license, your thoughts, your fears       No SIM-card, no disco, no photo, not here*        Он не успел додумать — не то что договорить, как почувствовал прикосновение. Влажное, жадное, как тяжёлые, жаркие капли воды. Они прокатывались по телу, и Антон вздрогнул, подаваясь навстречу этим поцелуям. Сквозь полуприкрытые веки он видел силуэт. Всё тот же — тёмные волосы, синие глаза, желавшие его больше, чем что-либо. Сверхчеловеческий голод.       Your blood, your sweat, your passions, your regrets       Your office, your time off, your fashions, your sex       Your pills, your grass, your tits, your ass       Your laughs, your bones, we want it all (we want your soul)        Трек на повторе, слишком абстрактный, быстрый, позволяющий изогнуться на удар, поднять поясницу. Голос прямо в голове, поверх строк: «не молчи». Если бы он мог молчать. Стон сквозь открытый рот — и чуть приглушённый вскрик чьей-то рукой. Прикосновения ощутимее, чем раньше, и горячее в тысячи раз. Он не знал, что можно так жадно хотеть кого-либо, но Арсений существовал почти везде теперь, в каждом движении, в каждом прикосновении, в воздухе, в звуках, на языке, на коже, на обратной стороне век.       Tell us your habits, your fads, your fears       Give us your address, your shoe size, your years       Your digits, your plans, your number, your eyes       Your schedule, your desktop, your details, your life        Антон уже не чувствовал кровати под собой, ничего в мире уже не могло существовать, вселенная сжалась до размера его тела, и наполненного чужим. Он не чувствовал рук или ног, он сам словно бы стал бестелесным. Как будто Арсений поднял его над постелью, и теперь у него есть физическое тело, а Шастун — бестелесный дух, существо, уже не обладающее голосом.       Show us your children, your photos, your home       Here, take credit, take insurance, take a loan       Get a job, get a pension, get a haircut, get a suit       Play the lottery, play football, play the field, snort some toot       We're out buying big guns and you'll front the cash (we want your soul)        Даже воздух слишком тяжёлый. Пальцы перестали проходить насквозь, наталкивались на препятствия, как будто он был в воде. Вода проникала везде, задевала каждый сантиметр кожи, жадно заползая между широко и беспомощно расставленных ног.       We want your soul        У него больше не было тела, только оголённые нервы, нуждающиеся в удовольствии, кожа, хотевшая ещё больше прикосновений. Горло как будто уже не могло пропускать воздух, только слабые стоны, тихие, как всхлипы.       Your thoughts, your emotions, your love, your dreams       Your cheque book, your essence, your sweat, your screams       Your security, your sobriety, your innocence, your society       Yourself, your place, your distance, your space       Дистанция между землёй и космосом сократилась до пары секунд. Антон выгнулся, свёл колени, но Арсений всё равно был везде, он заполнил любое пространство. Он был не только внутри или снаружи, он был даже под кожей. Он был в крови, в зрачках, он просочился в каждую клеточку организма. Ничего больше не было.       Your cash, your house, your phone, your life       we want your soul        Кобальтовое небо и глаза луны, смотрящие так пристально, как это только возможно. Звёзды сошли на нет. Антон даже не мог открыть глаз, продолжая хныкать, совершенно голый в постели. На фоне настойчиво повторялось «we want your soul».