Ultraviolence/Ультранасилие

       Уже три пары подряд Антон уныло листал пинтерест. Эстетика зимы ему совершенно не нравилась всё ещё. Но теперь он ещё и отказался от сладкого, лишил редкой радости себя, исключая и постоянные чашки кофе. О кофе попросил Арсений — «ты же не доживёшь не то что до старости, до четвёртого курса! Сколько чашек в день? Четыре?» — замечание частично правдивое, аритмия усилилась. Уже две недели всего чашка в день, сил не хватало вообще. Постоянно хотелось кофе, курить, напиться и съесть ужасно вредную шоколадку с кокосом. Даже бариста в любимой кофейне заметил, как устало день за днём выглядел Шастун.        — Антон! — Дима выглядел не лучше, но это из-за попыток совмещать Катю, учёбу и проекты фестов, — Выглядишь ужасно.        — Да я знаю. Бросаю кофе. — Шастун хмуро усмехнулся, закуривая, — Ещё пить и постоянно курить.        — О нет! — это уже был Серёжа, — Он умер! Он умирает, наш друг! Не-е-е-е-ет! — он широко раскинул руки, поднял голову к небу, — За что! Небеса, о боже!        — Согласен, это перебор. — Дима долго, внимательно оглядывал Антона, — Это ж как от воздуха отказаться. Может, бегать ещё начнёшь? А?        — Ну не начинай, я типо теперь… Здоровее?        — Шаст, ты как без души ходишь, если у тебя здоровье такое, то в расцвете сил ты в гроб ляжешь. Заебёшь.        — О-о-о-о-он уме-е-е-е-ер! — продолжал Серёжа, — Пал смертью храбрых и счастливых. О, бог покинул нас, и воины забрали его в Ва-а-а-альга-а-а-аллу! — они как раз проходили Старшую Эдду на зарубежной литературе.        — Ну это же пиздец. Я в ахуе, на тебя больно смотреть. Шаст, — Дима доверительно понизил голос, становясь напротив и заглядывая прямо в глаза друга. — Есть тела, созданные для смузи, спорта и красоты. Есть — для тусовок и постоянного рейва. Ну и особенные, созданные самой природой для кофе, баунти и сигарет. Вот их не надо менять, это как касты.        — Нихуя вы мне не помогаете.        — Шаст, так ты умрёшь с таким образом жизни, чел. — Серёжа перестал его отпевать, — Вообще умрёшь. Совсем. Насмерть.        Антон бросил окурок в урну, и присел на корточки, охватив руками голову. В ней — пустота, только зовущие отголоски вкусов, давно забытых. Арсений заботился — и это было понятно, советы действительно здравые. Но почему-то в его организме не приживались. Антон предлагал переходить постепенно, но сам же обрубил всё резко. Арсений каждый раз помогал — вёл, не бросая, буквально тащил в кровать усталого студента, аккуратно целуя в шею.        — Слышишь нас вообще? — Дима присел рядом, — Что случилось? Мы друзья, Шаст.        — Мы скучаем по тебе. — искренне заметил Серёжа, — Просто расскажи.        Они прогуляли пару снова, Дима купил Шастуну фильтр, пока Серёжа оплачивал какао и выбирал место. Знакомый мягкий диван, обитый зелёным бархатом, таблички и картины, лаконичные в своей чёрно-белой гамме. Фикусы, кактусы на полках, настольные игры. Антон долго рассматривал мир вокруг, позволяя себе замедлиться. Мысли плавали, но Арсения не было ни в одной.        — Выпей, и скажи, что чувствуешь. — Дима протянул стакан.        — Вкусно. — тихо отметил Шастун. Он двумя руками вцепился в стакан, как будто могли отнять. Руки дрожали, и Антон, глядя на снег за окном, снова замер.        — Всё? Шаст, ты с нами вообще?        — Да.        — Че-то случилось? С тем парнем расстался? Ну, по переписке?        — Нет. Я просто, ну… Он предложил вести здоровый образ жизни.        — Какой, блять, здоровый образ жизни? У тебя организм не переваривает брокколи, молоко, крупы. Буквально, блять, только сладкое, фрукты и, ну, тофу? Шаст, он должен понимать, что каждая твоя попытка зожа оканчивалась депрессивным эпизодом. — Серёжа, выдав непривычно длинную речь, тяжело выдохнул.        — Ну и что теперь?        — Ну вот смотри. — Дима склонил голову, садясь прямо напротив Антона, — Что бы ты выбрал: батончик с кокосом, где сироп и молочный шоколад в идеальной пропорции, или чистый кокос?        — Не знаю, слушай…        — Ладно, проще — литр американо из кофе-машины из самых дешёвых зёрен, или маленький стакан с новым зерном, с нотками там, ну, шоколада, цитрусовых, с древесными оттенками.        — К чему ты клонишь?        — Если честно, — Серёжа шумно отхлебнул какао, — я вообще перестал слушать тебя после слова «представь».        — Ну так не для тебя и стараюсь, блин. Шаст, если мы типо будем все тут вести нормальный образ жизни, у нас кукуха улетит в Финляндию. У меня есть привычки, у тебя, у Серёжи. Образ его жизни меня вообще пиздец пугает.        — Я на чилле, отъебись, ради всего святого. У меня образ жизни это разъёб чистый, не завидуй. Ложишься в двенадцать, встаёшь в шесть, чиллишь в пробке, потом в мастерской чисто на удовольствии разминаешься, маты таскаешь, мастер орёт, все курят. Потом шавуха… Не. Лучшая жизнь: «крики, проклятия вопли».*        — Он ещё и Кровосток слушает.        — «О вкусах не спорят, не спорят вообще, особенно с безвкусными мудаками»**.        — Возвращаясь к теме, — Дима перевёл взгляд на Антона, — ты не должен менять образ жизни ради кого-то.        — Но я же так проживу дольше.        — А нахуя?        Антон на секунду замер, долго глядя пустыми глазами на Матвиенко, с наслаждением евшего шаверму. Соус капал на его чёрные штаны, но Серёжа с упоением надкусывал, хрустя сырной лепёшкой и зеленью. Он медленно перевёл взгляд на Диму, пожимая плечами.        — Согласен, вопрос не по адресу. Но если не знаешь, нахуя, то и не надо, может?        Шаст кивнул, снова отпивая кофе. Он почувствовал вкус.        — Как вам? — бариста улыбнулся.        — Отлично. Новый? Совсем не кислит, и такой резкий, терпкий, древесный. Мне безумно нравится. Кажется, когда он остынет, будет вообще весь букет. Как цветок раскрывается внутри, и я не то чтобы в восторге, я в норме, это круто. Ну, в контексте моей кукухи.        Дима расслабленно откинулся на спинку стула, вытягивая ноги. В его глазах промелькнула усмешка, он поправил футболку, сдувая невидимые пылинки.        «Антон» — голос требовательный и усталый, — «Что ты решил?»        «Жить свою жизнь как раньше. Но с тобой» — он улыбнулся сам себе.        «Как раньше? Солнышко, но тебе же будет плохо»        «Но мне итак плохо»        «Но ты просто отказываешься от вредных привычек, это долгий путь»        Вкус кофе снова пропадал. Шастун поднял глаза к потолку, и перед глазами пронеслись все прошлые зимы. Особенно — зиму в пятнадцать. Он тогда следил за питанием, занимался спортом, готовился к ОГЭ и всё ещё встречался с первой любовью. Он навсегда запомнил её тёмные волосы и карие глаза, её юношескую красоту, как с картин Берты Моризо. Антон помнил, как не мог отвести глаз от любой её фотографии. Спутанные тёмные волосы с утра, сонные большие глаза, едва открытые. Она было похожа на кошку, в нежности движений, в маленьком росте, в странной, едва уловимой схожести с фарфоровыми куклами. Его очень любила и она, и её мама. Когда он пришёл — забавно вспомнить, — был поздний вечер, он провожал девушку, и мама спросила: «Будешь чай?», а потом — «А пельмени?» — и он согласился. Высокий, по-подростковому нескладный, он смотрелся смешно рядом с маленькой семьёй девушки. Мама согрела чай, положила тарелку собственноручно слепленных пельменей, и спросила о планах на жизнь. Антон тогда непонимающе пожал плечами.        Они очень глупо расстались. Антон любил, и его любили. Это была такая сильная любовь, но его разъедало изнутри комплексами и этой странной подростковой болью от неправильности мира. Он предложил расстаться — и на полгода он как будто перекрыл себе кислород. Шастун искренне не помнил, были ли другие отношения в те полгода, чем он вообще занимался. Он помнил — первое, что вообще мог запомнить — закат. Май, дребезжащий трамвай, он сидел у окна, уставший после тренировки. Всё было залито розовым. Не фуксия, а именно как румянец на щеках, нежный, но яркий. В голове играло что-то простенькое, вроде «Ромашек». Он тогда очень любил ромашки.        Дата расставания запомнилась навсегда — тридцать первое декабря. Арсений засмеялся, не сдержавшись. Антон отвлёкся.        «Каждую зиму болеешь?»        «Да. Не физически. Я как будто каждый год с весны строю Вавилон, новый Вавилон, и внутреннее моё разрушается раз за разом. Какая-то невыносимая история»        «Может быть, сейчас будет легче?».        Никогда не было легче. Отказ от единственных радостей разрушал его изнутри, разваливал привычный мир. Мозг концентрировался на отсутствии деталей, а не на деталях. Не сладко, не горько, ничего, только голод. Дима всегда говорил — от него пахнет голодом. Даже сигаретами нельзя заглушить этот пустой привкус, горчащий, вяжущий, оседающий на корне языка.        «Арсений, я не могу»        «Почему?»        Почему он не мог целоваться? Его тело, истощённое жёсткой диетой, не поддавалось прикосновениям. Оно не возносилось, кажется, последний приятный день был тогда, в ноябре, с первым снегом. Одеяло не окутывало его кожу, становясь облаком, а он не замирал в позе одновременно напряжённой, такой, что видно было каждую вену, каждую жилку, но расслабленной — изысканно расслабленной, как античные фигуры. Мальчик, поцелованный солнцем, разрушался зимой, когда солнце вдруг становилось злее.        Лучи золотого света больше не купались в его кудрях, холодный ноябрь их отнял, как приятный шоколадный отлив стал совершенно чёрным. Глаза не выцвели — но странно посинели, как озёра, затянувшиеся льдом. Он не хотел никого бросать, но носил только чёрные рубашки и брюки, а пальцы почти не видно было из-за колец. Кожа идеально выбрита, никакой щетины, а волосы жёстко уложены, зализаны на несколько слоёв лака.        Его не принимала луна, его не принимало солнце, и он блуждал, потеряв все ощущения, теряя и тело, и лицо. Старые фотографии отдавали давно забытым теплом. Вот он с Димой и Серёжей играет в Уно на пледе в комнате. Вот они пьют на балконе, Дима, правда, звонил Кате, такой смешной и неловкий, и договаривался о свидании. А он улыбался, такой всё ещё нескладный, изогнутый дугой — без осанки, веснушчатый, как подросток, и улыбка совсем дурацкая. Но теперь в зеркале вот он — темноволосый, бледный, голубоглазый, с идеальной осанкой и без идиотской — искренней — улыбки.        Это будто не он. Ещё и в своих бесконечных футболках и водолазках, порванных джинсах. Он их больше не наденет, Арсений так любил его в костюмах. Арсений вообще его любил, даже такого, немного больного и сломанного. По ночам Шастун тянулся за теплом, и, натыкаясь на Арсения, замирал от счастья.        «Мне иногда кажется, что я тебе не подхожу»        «Почему?» — Арсений звучал удивлённо.        «Я какой-то… Я не знаю, как это объяснить. Я холодный, а ты тёплый, я слишком человечный, моё тело… Оно, я не знаю, как это объяснить? Грязное?»        «Антон, это не так»        «Я как будто мёртвый. А ты — живой» — тихо даже в голове проговорил Антон.        Ему не ответили.