Начало: Одна Боль

Яркое солнце бьёт в глаза, ослепляя, и заставляет ещё больше злиться на свою жизнь. На свою безумно жалкую жизнь. Бок болел после удара, им она проехалась по дороге как следует, даже получила несколько рваных ран. Ей хотелось бить всех, люди нагло её выкинули. Она помнила, как ехала в машине, как маленькая девочка прижимала её к себе и просила людей не выкидывать её, просила, умоляла, но нет. Они с силой её кинули. Честно, болит каждый кусок тела, она ненавидит этот мир, кроме её хозяйки. Солнце бьёт в глаза, из-за него они слезятся, правда, только из-за него. Кошка осмотрела себя: белоснежные бока с чёрными пятнами были запачканы, на правом даже виднелась подсохшая кровь от ран. Подушки лап от бега по асфальту тоже стёрлись до крови, болели и гудели. Шея, за которую её схватили, болезненно горела, все ещё трудно дышать. Уши стоят торчком от страха. Она здесь, в незнакомом месте, где теперь будет жить. Честно, её уже ничего не пугает: ни крики, ни кровь — ничего. Привыкла. Только маленькие лужи вызывали страх: от воды она, если честно, дрожит как из-за огня, наверное, ещё немного, и она сойдёт с ума. Так, надо осмотреться и попробовать описать себе всё вокруг — может, это угомонит её и отвлечёт от главных страхов? Итак... Серые, не более трёх этажей дома, многие из них старые и заброшенные. Также почти все деревянные, дальше, туда, где домов всё больше, видно бетонные. Видно даже пару когда-то магазинов торговли, видно чей-то бывший курятник. Бывший, ибо, судя по большому количеству перьев и застывших следов борьбы, дикие животные или бродяги всё съели. Честно, она даже видит кровь — возможно, там совсем-совсем недавно убили последнюю. Судя по тому, что почти все дома деревянные, уже отсыревшие, стоят они больше своего срока, а возможно, из-за срока своей эксплуатации. Брух, сама себя удивляет этими словами, но каждый раз вспоминает: она росла среди людей и не только поэтому понимает их речь, но и знает многие их понятия и даже знания. Ладно, продолжаем. Некоторые дома уже видно, что обвалились, на их местах стоят просто кучки брёвен, что едва-едва напоминают хоть какие-то здания. Где-то в домах проломился порог. От многих домов пахло затхлой водой, она даже видела несколько паразитов, пожирающих дерево изнутри. Её уже ничто, кажется, не удивляет. На улице прохладно, слишком, чёртова весна, что никак не может быть наконец-то тёплой, скоро лето! Выхода нет, кошка ушла в самое дальнее, но, кажется, самое целое здание. По крайней мере, среди всех развалин оно внушает доверие. Дверь слегка приоткрыта — видать, кто-то когда-то взломал, ведь она видит побитое стекло, о которое умудрилась порезать и без того искалеченные лапы, а один даже вцепился в одну из них — прекрасно, чёрт. Через окно не составляет труда перепрыгнуть, точнее, составляет: она порезалась правым боком, целым до этого, прекрасно дважды. Вокруг неё предстал маленький, но как-то бывший чей-то уютный дом. Он разделялся на две комнаты: одна выглядит как спальня, другая — как гостиная-кухня-прихожая, по крайней мере с её колокольни. Здесь полностью пусто, она видит книги, многие из них отсырели и уже давным давно больше не будут читабельны. Видит детские как-то открытые книжки: картинки размыты и выглядят скорее жутко, чем мило, какими и должны быть. Она видит зеркало, разбитое, но ещё целое, в нём отражается весь интерьер и она. Из какого-то интереса кошка просто подошла, просто смотрит туда. — ... — никакие слова не лезли, не выходили и не шли, словно ей оторвали язык, и, если она только откроет пасть, кровь хлынет из неё огромными водопадами. Будто разольётся в реки, озёра, моря и океаны, будет бежать и бурлить. Повторно поворотами вокруг своей оси кошка осмотрела себя. Недавно раненный бок уже покрылся коркой крови, другой тоже ей так и остался покрыт. Она осмотрела лапы: в раны забился песок, жжётся и колется. Правая лапа, иронично отмеченная белыми пятнышками на пальцах, из-за чего был эффект "перчатки", была поцарапана особенно сильно, там буквально был осколок стекла, из-за которого кровь все ещё шла маленьким ручьём. Осторожно впившись зубами в этот осколок, он был выдернут, всё тело после слегка дрожало от боли. Интересно, почему она ничего не чувствует по большей части? Сами ощущения будто далеки, чувствуются черед призму чего-то отдалённо забытого. Она вновь вернулась взглядом к зеркалу. Морда выражала лишь безразличие, абсолютное. Может, всё же попытаться себя описать? Вроде так её хозяйка справляется с тревогой. — Вислоухая-полукровка. Короткая, но густая, слегка кудрявая шерсть. Мне три месяца. Разные глаза: правый зелёный, а левый — голубой. Белая с чёрными пятнами на спине, лапами и кончиком хвоста, как будто чёрный цвет стекает к чему-то в центре моего тела. Кончик хвоста так же ободран, точнее, выглядит как ободранный. Правая лапа из-за белых пятен словно в перчатке... — настала тишина. Самое страшное. — Розовый ошейник, на нем золотая медалька. А там надпись... — голос совсем затих, она замолчала. Она не умела читать человеческие символы, но ей когда-то Николь, девочка-хозяйка, надевала его, радостно прокричав: "Пятнышка!". Её имя. Её пробрала ненависть, злость. Кошка со всей силы изогнулась, стараясь зацепить ненавистное украшение от людей. Хотелось оторвать это от себя, чтобы его не было, чтобы не было этого напоминания. Но она только царапнула себя по голове, отчего сжалась, борясь с ещё большим наплывом ненависти ко всему живому. Она вернулась в исходное положение, её тело трясло от всей боли, она усиливалась. Шок проходил. На глазах были слёзы, честно, она ненавидит всё вокруг себя. От этих чувств она вцепилась в зеркало, в то место, где видна медаль, и со всех сил царапнула. Скрежет раздался, больно ударил по ушам и даже, если честно, оглушил её. Пятнышка уже ненавидит каждое напоминание о том, что она домашняя, всех. Всех людей. Зеркало лишь тихо смотрело на неё, оно как и было разбитое, так им и осталось. Только необычные, неожиданные полоски от когтей остались на нем, на одном из целых кусочков. Презрение. Пят с силой ударила по стеклу. Оно не выдержало её веса и горестно взревело, падая на пол с характерным звуком. Грохот, громкий и оглушительный, от куска стекла, в котором она ещё могла отражаться, не осталось и следа. Падая, её царапало, больно и неаккуратно. Осколки лежали беспорядочной кучей, блестели и выглядели и дальше отвратительно. — Ненавижу тебя, — и она это явно не про зеркало. Оно лишь посредник в цепи её агрессии. Сам дом по запаху кажется Пят не лучшей затеей. Пахнет гнилой древесиной и мясом, кажется, она даже слышит опарышей, которые где-то назойливо пищат, она их не видит, жаль. Её пробирает озноб. Здесь слишком мокро. С другой стороны, она явно чувствует ещё больше похолодание. Значит, скоро ночь, скоро могут выйти хищники и поймать её. Лисы, волки, может, даже здешние собаки. Кошка бросила взгляд в окно и оказалась права: медленно, но верно там розовело. Впервые её пробрал не страх, а настоящий, на уровне инстинкта, ужас. — Я в каком-то заброшенном городе, ранена, и ещё темнеет. Прекрасно. * * * Кажется, она прямо сейчас сойдёт с ума! Пред ночью неожиданно пошёл дождь. Сильный дождь. Он бил, буквально пробивал крышу дома, она уже спряталась, заныкалась куда-то подальше от воды. Этой ужасной и жуткой воды Пятнышку била истерика, если не полноценная истерия. Её трясло, она не могла дышать, не могла выдохнуть и вдохнуть. Это дождь сводит с ума, заставляет вспомнить то, что случилось... Он тарабинит, стучит по крыше, но кажется, стучит и по её черепной коробке. Ей безумно страшно. В каплях дождя она слышит, как кто-то захлёбывается, тонет, слышит писк. Она пытается убедить себя, что это лишь иллюзия, кошмары, навеянные паникующим разумом. Ей безумно страшно. Она слышит чей-то скрежет. Скрежет по чему-то, чего здесь нет. Так не звучит дерево, сгнившие и сырое, мягкое. Это звучала как плитка. Плитка для бассейна. Словно чьи-то когти царапают плитку бассейна. Ей безумно страшно. Что-то жалобно проскулило, и часть её убежища обвалилась. Пят подпрыгивает, ударяясь головой обо что-то сверху. Она закрыла глаза и потому не знала, куда заныкалась. Вода капает. Вода пробралась в её убежище. Её разрывает, она вжимает в стену, дальше от воды, дальше от него. Молясь. Упрашивая его не трогать её. Извиняется, кается. Пятнышка выпрашивает прощения. Пощады, милости у него. Умоляя не приходить сегодня в кошмаре, умоляя не трогать её. Ей жаль. Ей жаль! Мне жаль! Я виновата! Она просит, чтобы кошмар закопался, чтобы дождь прекратился. Чтобы эти неяркие, но до боли болезненные галлюцинации прошли. Она не смеет открывать глаза, ведь увидит того, кого БОИТСЯ. ОН РЕАЛЕН. ОН ЗДЕСЬ! Однако. Дождь затихает, перестаёт капать. А вода уходит через продырявленное отверстие, точнее, через что-то, разъединённое временем. Паника отступает, перестаёт опарышем разъедать нутро. Мир затих. Погрузился в тишину, вновь настало молчание. Кошку всё ещё бил припадок, трясло. Горячие, обжигающие, словно огонь, слёзы текли из глаз. Дышать. Ей так тяжело дышать, что ещё немного, и она задохнётся. Медленно. Стараясь не вызвать ещё больший приступ, она открыла свои глаза. Никого. Абсолютное одиночество. Врагов нет, нет матери, сестры и даже брата. Это даёт расслабление, но почему-то от этого не легче. Её накрывает. Накрывает повторно. Пятнышка плачет, Пятнышка ревёт. В голове шепчет голос, чей-то до боли знакомый и когда-то любимый: "Презираю тебя. Ты виновата. Ты — грех". Словно молитву. Эта фраза отражается везде, от стен её разума, её тела и души. Болезненно разрывает и рвёт. Это сродни ножам, сродни арматуре, которой её проткнули. Шёпот. Шёпот чужой, другой, но она знает её: "Твоя вина. Твоя вина. Твоя вина. Грех. Грех. ГРЕХ!" Он взрослый. Голос кого-то, о ком она боится даже вспоминать. Того, кто всегда будет преследовать её. Она боится её, хотя та давно лишь отражение во льду. Наконец-то, последний, последний голос, тот, который она разберёт. Сестра, пусть она этого и не говорила никогда: "Убийство. Ты совершила убийство. Ты — Убийца". И её голос, её голос бьёт сильнее всего. Ведь она этого не говорила, никогда, но страх. Страх быть отвергнутой, пусть они и никогда не встретятся снова. — Я — монстр, — со всхлипами, дрожанием вырывается из пасти. — Я — соучастник, я — убийца, — и голоса в голове заликовали. Требуя, крича и пища от восторга. Прося повторить слова, и она повторяет. Уверенно, словно это её приговор, и через секунду ей свернут шею. Тьма внутри ликует, кричит и радуется. Её вина пирует на костях её слёз. Ничего не остаётся, кроме как смириться, жить дальше. Остаётся только смотреть на небеса, те, которые подёрнулись синевой. Там засверкали первые звёзды. Красивые, безупречные, бездушные, как её мать. Пятнышка осторожно запрыгивает на подоконник, пропитанный влагой, пропитанный дождём. На древесине давно расцвела плесень, в темноте она выглядит как маленькие кусочки тьмы. На подоконнике мох. Смерть и жизнь переплелись тут воедино, а может, она просто только что это заметила. Небольшая луна. Маленькие, словно брызги краски, звёзды. Синева, глубокая и печальная. И неожиданно её взгляд зацепил кто-то вдалеке, маленькая и одинокая фигура. Из-за того, что темнеет, она не может на полноправной основе заявить, какого он окраса. Но почему-то ей кажется, что он серого. Фигура выглядит сгорбленной, её трясёт, и, кажется, она слышит плач, хоть он и безумно далеко от Пятнышки. Этот кот... выглядит таким несчастным, одиноким, грустным... Она не знала, какие ещё эпитеты к нему приписать, но будто вся тоска мира собралась в нём, выгрузилась на его плечи, и его душа уже не в силах это выдержать. Кот рухнул на землю, и Пят даже перепугалась, будто он умер от своей тоски. Но нет, он упал на какой-то горб. И кажется, кошка сама сейчас зарыдает — эта была могила. Чья-то могила. Свежая, ведь на ней нет мха, растений, цветов, камней, ничего. Она притоптана и влажная. Незнакомец плачет, теперь она слышит это отчётливо. Тихо, горестно, стараясь заткнуть себя сам. Почему... Почему я тоже плачу? И вправду, она заметила что по её щекам так же скатываются слёзы, тихие и горячие. Ей больно, будто бы она знала того, о ком плачет кот, будто она тоже кого-то потеряла. Хотя это и так, но она не имеет права плакать по нему, ведь сама же и стала причиной смерти. Сколько с тем котом они проплакали, она не знала. Но когда плач перестал доноситься до неё, была глубокая ночь. Ничего, кроме как запрыгнуть в логово обратно, не оставалось. Всё ещё мокро и всё ещё слегка трясёт. Слишком много потрясений на один день. Следующий будет ведь лучше? Это были последние мысли кошки, ведь она, свернувшись калачиком на более-менее сухом месте, решила начать дремать. А тот кот всё никак не выходит из её головы.