Начало: Одна Боль

Мягкая тьма наступает. Пятнышка тихонько сопит на подстилке. В небе уже тихо появляются звёзды, тихо мерцающие. Кошка просто спит. Ничего такого. Однако сегодняшняя истерика все ещё не выходит из головы. Сегодня он тренировал её мягче и более аккуратно. На что та, к слову, причитала и просила вернуть жёсткость тренировок обратно. Хотя, по меркам Пустоши, он и так "мягкий", что до, что после. После тех слёз она вновь стала такой, как обычно... Словно ничего и не было, ударило ли это по нему? Ничуть, ладно, может, слегка. Но всё же по большей части он спихнул это на детскую усталость, хотя "усталость" эта казалось ему подозрительной, но всё же ещё мягче и аккуратнее он стал. Мир. Холодный, колючий и до боли металло-опасный. В нём много страшных вещей, жуткий ситуации и жестоких людей. И насчёт людей он убедился самолично. В голове ярко промелькнуло воспоминание. Человек, кот, нож и кровь. Безумно много крови. Словно кратковременный глюк, но сердце пропустило удар, и стало тяжело дышать. Словно его душат, как в тот злополучный день и тот злополучный воин. Крик, протяжный и последний. Нет, это не реальность, но это его в каком-то смысле повседневная галлюцинация. Точнее, когда он находится в слишком сильном стрессе. — Не хочешь быть, как он? — испуг. Нет. Ужас сразу проник и разлился по венам неприятным льдом, отравляя усталые мышцы. Не оборачиваться, нет, нельзя! — О чём ты? — не смей называть его имя. Только назовёшь, и настанет самое страшное. Я знаю тебя, ты знаешь обо мне всё. — Ты знаешь, о чём я, — последний звук уже бульканьем. Отвратительным бульканьем. Не смотри, не смей смотреть. — Нет. Я... Я правда не понимаю, о чём ты. — Назови моё имя, — ком. Огромный, что сейчас разорвётся гортань. Вроде он знает, что это всё — лишь иллюзия, лишь его больное воображение. Но менее жутко не становится. Взгляд метнулся к Пятнышке. Тихо и мирно спит, её бока мягко подымаются и спадают. Раны всё начинают подзаживать, скоро она будет полностью здорова! Разве не повод для расслабления? Да? — Скажи! — в самом теле прозвучал этот громкий, безумно оглушающий приказ. — Пожалуйста... — Давай. Скажи моё имя. Ты знаешь его, — в плечо неприятно впились чьи-то когти, и он знает имя того, кто это делает сейчас. — Давай, братишка, чего ты молчишь? Я знаю, что будет, если я обернусь. Этот кошмар я проходил из раза в раз. Но имя. Он никогда не просил назвать его по имени. — Чего ты молчишь, Серый? Тебе отрезали язык? — плечо ещё больше неприятно обожгло болью, кажется, он сейчас разорвёт его на части, если совсем не оторвёт. Кровь. Запахло кровью. Осталось лишь зажмурить глаза, надеясь, что в этот раз пронесёт. Но его не пронесёт. Ты ведь знаешь, зачем я пришёл? Это бесконечный круг, один и тот же ритуал, вечность. Давай, скажи моё имя. Неужели так сложно назвать свой ГРЕХ? Своё УБИЙСТВО? — Прошу. — Да ладно, — смешок. Бульканье, будто собеседник сейчас вот-вот захлебнётся. — Ты ведь сам меня создал. Каждый раз мучаешь себя мною в кошмарах. Ведь нет ничего лучше, чем в каждом сне умирать, пытаясь расплатиться со своим грехом? Нет ничего лучше, чем каждый сон дохнуть от лап брата! — Я понял, не надо. Хватит, — и это последнее, на что хватило сил, что-то с силой вцепилось в глотку, доставая до голосовых связок. — Смотри. — Нет. — СМОТРИ! — и горло ударила волна боли. Стало трудно и невозможно дышать. Резкий вдох, и это стало ошибкой. Я открыл глаза. — Какое у меня имя? — Ветерок, — лишь хрипло смогло вырваться из моей глотки. Мои лапы лишь могли беспомощно впиться в те, что сейчас душили меня. И с ужасом смотреть на то, что было моим братом. Точнее, его последний образ, что остался у меня в памяти, самый яркий и самый жуткий. Яркие голубые глаза залиты кровью. Сейчас на месте одного зияет пустота, точнее, глаз, сдавленный в кашу и глубоко запиханный в глазницу. Кровь. Её так много. Он весь в ней, и это его кровь. Бока и живот разрезаны хаотично-рвано. Органы выпали, и сейчас он буквально чувствует на своём животе тепло его внутренностей. Кровь Ветерка пропитывает его шерсть. Ушей не было, на этих местах были кривые обрубки и мерзкие дыры. Оттуда аккуратным ручьём, спадая на его морду, тоже идёт кровь. Горло разорвано в ошмётки, как он ещё говорит? Оттуда тоже идёт эта красная жидкость. Стекает прямо на его горло в ответ. — Кто ты? — зло светит в единственный живой глаз. Раньше взгляд был полон любви, заботы и преданности. Сейчас там только ярость, гнев и ненависть. И первые два ему особенно знакомы. — ... — горло совсем сдавило снаружи и изнутри. Больно дышать, и сейчас он на пороге вновь умереть. Как и всегда. Это бесконечный круг, один и тот же ритуал, вечность. То, что будет до тех пор, пока он не искупит свой грех. Своё убийство. — Говори, гниль. — Послуша-ай, я ведь исправляюсь. Я вон помог этой кошке! Видишь?! Я-я искупил своё убийство, свой грех! — это было единственное, что пришло в голову — попытаться объяснить Ветерку, что всё не так! Что он становится на путь добра. — Кому ты помог? — Кошке. — И какое же её имя? Имя, имя, имя... В голове пылью погони, никак не вспомнить. И настала пустота. Резкая и безвозвратная. А кому он помогал? Нет, он помнит её, он помог! Убил Каннибала, оглушил, но невольно убил Бегуна. Защищал и грел её. Подожди. А точно её? А не его разве? Просто... Разве это был не кот? Белый, в чёрное пятно. С таким ошейником. Но он не может вспомнить глаза, по-моему, такие же ярко-голубые, как у брата. Только хвост, не помнит, какой формы. Стоп, а разве окрас был не серый? Ну как у него и его брата? Разве это не была копия братишки? Или нет... Любые попытки вспомнить образ "спасённого" не выдавали результата. Словно на месте этой памяти пустота, безжизненный и пустой город. Там царили тишина. А он вообще убивал Каннибала? Ну то есть он помнит, что да, но разве он кого-то утешал? А ему точно кто-то ревел в грудь? А он точно оглушал Бегуна? Нет. Этого не было. — Так кого ты спас? — Я никого не спас. — Тогда кто ты? — Убийца, — и любые силы покинули меня. Нет смысла сопротивляться, приговор очевиден. Казнь, и точка. Нет смысла биться, нет смысла сопротивляться, нет смысла ни в чём. Он никому не помог, никого не спас, никого не утешил. Ему незачем жить. — Верно. Ты убийца, — и горло прожгло острой болью. Словно сотни чего-то острого в глотке. Резко на месте горла стало пусто, — Поэтому тебе нельзя говорить. Хотелось словесно поддакнуть, но получилось лишь что-то сдавленно хрипнуть и булькнуть в ответ. Левое ухо прожгло болью, а потом стало гулко. Там было пусто. — А ещё убийце нельзя слышать, — и стало совсем тихо, но словно Ветру на это плевать, он всё ещё слышал его голос: — И видеть. Тебе нельзя видеть, — и резко стало темно. Стало и там. И настала тьма. Словно приговор, прозвучало последнее: — А теперь умри, тебе нельзя жить. Но боль доносилась глухо. Да. Правильно, так и должны были поступить со мной. Убить, растерзать и уничтожить. Не оставить ничего живого от меня. Я заслужил это, Ветерок, я должен получить своё наказание. Послышался всхлип. Словно кол, в башку влетело и имя, и образ спасённой. Мир застыл. — Пятнышка, — проговорил братишка, точнее, его образ, и вся боль прошла. Я словно начал вновь слышать и видеть, всё вернулось на свои места. Словно меня сейчас не терзали и не разрывали на части. Пустота на частях тела исчезла, я вновь вижу и слышу. Но было ещё кое-что. Ветерок. Он.. Цел? Теперь это не кровавые ошмётки, которые он запомнил, это был целый кот, за буквально пару минут до своей смерти. Его голубые глаза сверкают, здоровые бока взмываются в какой-то тревоге. Глаза метаются по моей морде, но он отошёл, позволяя встать. — Почему? — Ты ей нужен. — Что? — Ты ей нужен. Давай, — его глаза засветились добротой, любовью и нежностью. — Ты не виноват в том, что случилось со мной. Резкое пробуждение. Словно его окунули в водную ловушку и вытащили мгновенно. Восходящее солнце пробивается в отверстие-вход. Тело трясло после очередного кошмара. Всхлип, маленькие коготки впились в бок. — Вот же, — взгляд упал на Пят. Она плачет, и снова зовёт некого "Джима", и просит не делать ей больно. Это уже не первый раз, он уже знает, что делать. — Чшшш. Ты в полной безопасности, — тихо, шепча как можно ласковее. Это не приносит никакого результата, как обычно, но попытаться стоит. Опять попробовать спеть песню няни? Когда он и брат ещё были мелкими, он часто напевал им всевозможные колыбели и сказки. Честно, он впервые сейчас хочет попробовать всё же спеть чего-нибудь. — Тихо поёт лееес, — первая строчка песни. Максимально мягко. — Тихо шуршит листваа. Звенит водааа. Нежно мерцают звёзды. Спит камыш. Спит мох. Спи и ты, моя милая малышка. Спииии, — самая короткая, но которая пришла на ум. Это сработало. По крайней мере, она перестала звать "Джима". Ему это слегка не нравится из-за схожести с именем Джек. А это имя он знает, один звук, а его это настораживает. Хотя эй, разве они встречались? Вот именно, но странная закономерность в этих двух именах пугает. Словно это будет иметь последствия. Пятнышка ещё тихо ворочается, ещё плачет. Стараясь окружить её более плотным кольцом, уже начинает приходить идея, как её утешить. — Всё хорошо. Эй! Знаешь, тут солнышко светит, тут нежно щебечут птички и мягко играет ветер. Тише, никто тебя не тронет, ведь я с тобой, — шепча ей на ушко. Надеясь, что эти слова прорвутся сквозь пелену его кошмара. В утреннем рассвете блеснули голубые глаза. — Кто там? — тихо, чтобы не будить кошечку, проговорил в пустоту Серу. Чей-то взгляд уже прояснился, был чётко виден силуэт, снова он. Неужели это тоже сон? Но это не походит на него, да? — Я горжусь тобой, братишка, — и он исчез. Слился с тьмой в углу. Любые попытки разглядеть Ветерка вновь не давали ничего. Это реальность, и больше его здесь нет. Это реальный мир. — Ммм. Что случилось? — заспанно начала лепетать малышка. — Ничего. Спи, всё хорошо, — осторожно потрепав её по голове и укладывая обратно. Она что-то ещё пробурчала, но тут же мгновенно засопела обратно. Аккуратно укрыв её глаза хвостом, чтобы яркие лучи солнца не тревожили её покой. Уснуть он вряд ли сможет, кошмары постоянно его будили. Но так поздно... Сейчас буквально утро, а он обычно просыпался глубокой ночью. Такой, что даже звёзды были в самом расцвете сил и мощи. Это так странно. В плане в этих ежедневных кошмарах он привык умирать, постоянно, мучительно и жутко. Никогда в этой схеме не случалось отклонения, всегда один и тот же сценарий, придуманный его разумом. Всегда. Эти кошмары я создал сам, чтобы не забыть свою вину. Но сегодня случилось отклонение, случилось это. Что же повлияло, что же заставило его кошмары сменить маршрут, обратиться в ласку заместо клыков? — Пятнышка, — вырвалось с осознанием. Ответ, ответ буквально сопит под его боком! Но мне нельзя забывать вину. Свой грех и своё убийство. Нельзя ни в ком случае. Если я прощу себя, то обесценю смерть Ветерка! Эти навязчивые мысли едят его изнутри. Пожирают, словно опарыши, он не собирается им сопротивляться, заслужил участи и хуже. Возможно, даже заслужил оказаться на его месте, на месте того, кто погиб. Но было в воздухе что-то ещё. Словно сегодня ему угрожает опасность. Или даже самой Пятнышке. Нет. Бред. Глупость! Ему просто ещё плохо после ночного кошмара, вот и ощущается всё ещё тревога. Его там покоцали, вот и плохо. Он скоро будет в норме! Будет! — ... — Лгун. Тупой лгун. Сейчас смотришь на этого котёнка и думаешь, как её защитить? Неужели... Нет. Я просто испытываю жалость к ней, ничего более. Когда она научится всему и вырастет, то уйдёт, да. Хотя почему-то от этой мысли стало немного больно. Свет пробивается в это убежище. Уже давно осветил весь мир, позволяя наконец-то проснуться и идти в эти битвы и дороги. Чувство тревоги не проходит, даже попытки прислушаться и принюхаться не дают никаких утешений по поводу. Надо бы встать, пойти осмотреться. Может, поискать нарушителей границы, хотя запахи и звуки не давали и намёка на присутствие чужака. — Пят. — М? — Вставай. Утро, — максимально кратко, но этого хватает для неё. Кошка отпрянула, встала и потянулась. А там, где она лежала, было безумно тепло, даже жарко. — Что-, — зевок, видать, ещё не очухалась, — что будем делать? Куда-то пойдём? — Как тебе идея походить по окрестностям Окраины? Обычно около убежища сидим. — А зачем? — Как минимум есть пару мест, которые тебе надо знать. Место, где еду получать можно, ты знаешь, но надо показать, где взять воды, например. Или куда не ходить в случае чего и прочее-прочее. Отчасти он не врёт, отчасти что-то подсказывает, что лучше держаться сегодня не дома. Есть даже подозрение, из-за чего эти чувства. Ты можешь отречься от прошлого, но прошлое от тебя не отрекается. — Сера, ты идешь? — донеслось снаружи убежища. — А? Да-да, иду, — впопыхах собирая себя вновь в кучу, ответил ей Серый. Встать, отряхнуться, потянуться, и можно идти. Ещё раз глянув в этот злополучный угол, но там всё так же никого нет. Тишина и полная пустота. Запаха нет, следов тоже, здесь никто не сидел и не был. — "Я горжусь тобой, братишка"... За что ты мной гордишься?