II Воробей в шиповнике
16 октября 2022 г., 13:41
«Животные не что иное, как олицетворение наших добродетелей и пороков, изображения наших душевных свойств, доступные зрению.» «Отверженные» Виктор Гюго
Михаил в тот вечер отправился гулять дабы проветрить мозги. Если тогда был Чистый четверг, значит, раз, два… два месяца прошло. После работы, вместо того, чтобы отправиться к своему подъезду, который находился в пяти минутах ходьбы от завода, он пошел вверх по улице и завернул во дворы. Вдруг из-за угла дома выбежала немолодая женщина с потрёпанным жизнью видом. Беспокойная и дерганная, словно трясогузка, она быстро скрылась за кустом шиповника. Шиповник вился и богател листьями так, что в нём ничего нельзя было рассмотреть. Мужчина слышал только лепет птиц сквозь ветки. Холодный ветер забрался под одежду. Лето уходило слишком рано. Когда-то, лет десять-пятнадцать тому назад, не меньше, у Миши был приятель, который сам называл его другом. Они учились в одной группе, но не понятно, что их свело. Юра сильно отличался по характеру: разговорчив, весел, и как на зло очень привлекателен. Про некоторых мужчин говорят, что они не пропускают ни одной юбки. Так вот, про него можно было сказать, что ни одна юбка не пропускает его. «Ой, Юра-душка»: обычно слышалось от женщин, которые видели его в первый и в последний раз, но уже считали себя чуть ли не его невестами. — Что-то вы зачастили ходить парой, удивительно! — сказал однажды кто-то в группе. — Видимо, двух зануд на близком расстоянии будет многовато: вдруг рванёт. Общаться с Юрой было приятно, но он частенько невыносимо бесил всех парней вокруг, и Мишу в том числе, хотя последний не очень-то завидовал его способности нравиться женщинам. Может, поэтому они и сошлись: мужчины рано или поздно не выносили конкуренции в компании Юрки. Однажды, выпив пива после учебы, они вместе пошли домой и, на удивление, Михаилу было очень приятно внимание… «не друга, не врага, а так». Дак во-о-от, узнал, значит, его приятель, что Миша ни разу не был с женщиной. Зашел у них разговор и слово за слово, проболтался в общем. Доверился, теперь что вышло, то вышло. — Ничего, для каждого однажды наступает момент, знаешь, — у парня спутались мысли, — ты понимаешь, что стоит остановиться. Стоит посмотреть на жизнь под новым углом… она ведь не будет длиться вечно… — Ты перегрелся на солнышке? Или физика все мозги отшибает? Понимаю: тоже от неё греюсь. — Да вот подумай, будет нам лет под сорок, у нас будут семья, дети, работа, а молодость? Мы так быстро состаримся, жизнь короткая, а я бы вечность всю прожил рядышком с ней!.. — Ох, прошу тебя, не говори красиво, — что-то знакомое было в этих словах. Юра на секунду задумался. — Ух ты, что вспомнил! А говоришь, не романтик. — Не романтик. — Такое вспомнил. Читать ты любишь, я знаю, — тут он, конечно, подловил. — Дак что насчет девушек? Я думал, ты влюблён! — Да нет конечно! В кого? — Мало ли. Ничего, я тебя сейчас познакомлю с ней, она хороша. — Ты решил сосватать меня к проститутке? Юра хохотнул. — Нет же. Но она научит тебя чему-нибудь, потом мне ещё спасибо скажешь. — Мне сразу эта идея не нравиться. — Она сделает тебя другим человеком… — Человеком с сифилисом? — Ну ладно, ладно… — Юра явно веселился. — Посмотри, до чего дошел разговор про твоих баб. А если кто-нибудь узнает, что ты по пороституткам ходишь? — Они уже не мои, — мечтательно затянул ловелас, — у меня вот только моя красавица осталась, одна единственная. — Любовь вам да совет, — съязвил Миша, но Юра принял это за чистую монету. — Спасибо, — всё-таки непринужденный романтизм, который так нравился «его бабам», ужасно иногда раздражал. Безумно иногда. Особенно сейчас. Он был просто невозможен. — Ты меня злишь, — честно признался Миха. — Чего это?.. — парень даже опешил. — Да перестань ты, ну найдём тебе приличную девушку, ну подумаешь, бывают трудности в любви, друзья ведь для того и нужны, чтобы помогать… не оставаться же холостяком на всю жизнь? — поймите правильно, Юра был влюблён и хотел ближнему того же счастья. — Какое тебе дело, а? — Да никакого, — он попытался замять разговор. Дальше шли уже молча, метров сто пятьдесят. — Слушай, — завёл снова товарищ, — как ты… ко мне относишься? — А что? — Да ничего, так… — Ну как к другу, — последнее слово Миша сказал чуть не скрепя зубами. — А почему тогда не доверяешь? — Если ты про твое сводничество, то конечно, удевительно, как только я не везжу от восторга, как Лизочка. — вот ее в подобном тоне лучше было не упоминать. — По осторожней с языком, я могу и обидеться… Миша извинился потом, но отношения были безвозвратно испорчены. С тех пор, и на протяжении нескольких лет, драки в трезвом и не трезвом состоянии, пьянки, регулярные рандеву с женщин с сомнительной репутацией, стали неотъемлемой частью каждых выходных. Неизвестно чем бы дело кончилось, если бы он не угадил в ментовку за пьяный дебош. Отец тогда всыпал ему по первое число, как мальчишке, которым он, впрочем, являлся или только перестал быть. Зато на этом Мишены похождения почти кончились и он не успел ничего подцепить. По молодости Михаил был ничего, только потом осунулся слегка и стал выглядеть старше своих; а вот хмур он был всегда. На каждую рыбу найдется едок, и на не особо общительного Миху тоже нашлись охотницы. Прогуляв с одной-второй пару месяцев, ему становилось невтерпёж и начиналось невесть что. Особы были вразнобой как по внешности, так и по роду деятельности, вобщем, кто попало. Но это уже другая история.***
Утром 28 декабря 1979 года началось его путешествие по принадлежащим ему, но неизведанным водам. Теплоход мысли бурил гигантский океан, осветляя бороздами синюю тьму. Полз он медленно и тяжело. Холодная пена коснулась ног мужчины, спустя очень много лет с последней их встречи. Он вдыхал сладкий воздух теплой зимы, похожий на щербет. Голые кусты шиповника, в снегу с ног до головы, радовали воробьев приютом. В следующую осень ветви снова угостят их семенами. Мужчина стоял около своего подъезда и не отрывал глаз от разговорчивых птиц, но потом наконец моргнул и развернулся, порадовавшись, что его никто не видел. Некоторые изменения начались в его душе. Его осязание обострились, словно в предчувствии, предвкушении. До Нового Года прошли одиннадцать месяцев и осталось еще четыре дня последнего двенадцатого месяца. Мише никогда не нравилось считать дни, а иногда это приходилось делать. После Нового Года тоже пройдут двенадцать месяцев. Скука и лень делали дни невыносимо длинными. Можно было подумать, что до праздника просто не доживешь, а когда дожил и удивился, дальше тащишься по своей жизни как девяностолетний старик. Тридцать первое число выдалось на понедельник, а значит после работы он, как и обещал, отправился к одинокой матери резать салаты. Она говорила, что после недавней смерти мужа не желает никого видеть, кроме родного сына. Даже в долгом трауре и горе, она выглядела моложе него. Когда начинался четвертый месяц года, Миша уже привык к тихой скуке и сложным темным мыслям в своей голове, как наверно мумия за тысячи лет привыкает к мраку саркофага. Странно, однако изменение, произошедшее у него перед носом уже давно, он заметил только сейчас. Наверно, этого мальчугана послали поближе к нему недавно, а вот приехал в город он как только закончилась защита дипломов в университете. Мише разъяснил это Голубь, его приятель, у которого было двое взрослых сыновей. Владислав Алексеевич — парень, про которого пришлось спрашивать, оказался совсем зелёным и нерасторопным — так оценил его Михаил. Но чёрт возьми… Он появился неумолимо раздражающе, как солнце в воскресное ленивое утро. Он наглый луч, вошедший на завод не через окно, а через дверь. Симпатичный и молодой, он, впрочем, ничем бы не отличался от более зрелых своих коллег, если бы не легкая добрая улыбка, никак не слезающая с его лица. Редко встречаются люди, улыбающиеся так часто и так красиво. Он весь будто бы расцветал, а когда не улыбался губами, около его глаз оставались морщинки и тепло просвечивало сквозь кожу. Улыбка редко приветствуется; менталитет уж такой, ничего не поделаешь. Людям начинает казаться, что человек лукавит если часто улыбается, пытается скрыть что-то под дружелюбным жестом. Но ни у кого не возникало даже мысли о неискренности, когда Влад немного растягивал губы. Улыбка только расползалась по другим лицам, незаметно меняя людям вечные дни. Каштановые волосы у юноши отсвечивали рыжим, глаза тепло сияли. Его кожу не портили ни редкие следы от юношеских прыщей, ни раздражение от бритвы, а главным её украшением были частые родинки, еле заметные веснушки и загар, очень медленно сходивший всю зиму. Впрочем, никто не видел его без одежды, и может под цветными рубашками и кофтами у него всегда был такой чудесный оттенок кожи. Быть может, он не походил на красавцев из фильмов, но привлекательности ему добавляли необычные черты лица и прекрасная фигура. Он невысокий и не низкий, с мускулистыми, но изящными руками. Пропорции Давида были бережно соблюдены природой и физической культурой. Расправленные тренированные плечи, раскрытая вперед грудная клетка, тонкая талия и длинные сильные ноги — сразу видно, спортсмен. Обычно подобные встречи описывают как чудо или будто ангелы сошли с небес. На этот раз подобного Вы не прочтёте.***
Проработав с этим парнем пару-тройку недель, Михаил зажигался как спичка от всякого пустяка, но пытался держать лицо. Теперь раздражение стало обманчивее болота. — Пошли, пошли! — похлопал его по плечу Голубь, как бы направляя в сторону дома именинника, — там спрашивали про тебя. Медведь всех пригласил, помнишь. Как забудешь? За два месяца пришло приглашение, написанное каллиграфическим подчерком, а потом Медведь сам напоминал о своём юбилее, стоило только появиться у него в поле зрения. — Мне даже подарить нечего… — Да вот, — приятель показал сумку с подарками, где виднелся коньяк, конфеты, ещё что-то большое, также, как и всё остальное, в красивой упаковке, — будет от нас. — О, у меня ж чай есть хороший, сейчас сбегаю. Иван Сергеевич Титаренко, по прозвищу Голубь, был его товарищем по цеху и сослуживцем. Он был немного полноват, лысоват, весел и очень добр. У этого человека имелось огромное сердце и, берегущее его, христианское терпение. Армия подарила ему на память сильную хромоту на правую ногу, из-за чего он тяжело поднимал её и, выпячивая вперёд голову, как бы тянул за подбородком больную конечность, а потом всё тело. За такие кивки при ходьбе он и получил прозвище. — Во! Чая всё-тки не нашлось, но есть кофе, — Миша показал в сумке кофе и конфеты. — Ничё себе кофеёк… — Ну, пошли! Дома у Медведя — Алексея Михалыча Бабинова — все скрипело от чистоты. На крашеном полу не было видно разводов, потому как его мыли вдоль досок. Воздух пах пирогами, супом, и передавал на весь периметр квартиры кучу громких голосов. Медведь встретил их, как полагается встречать старых друзей и усадил за стол. Справа от хозяина сидел Попугай — такое у него было прозвище — секретарь Алексея Михалыча; слева — место жены, Валентины Прокофьевны, но оно пустовало, также как и место хозяина, ведь она бегала и суетилась, принося кушанья и обхаживая гостей. Голубь и Миша расположились около Зайца. Заяц служил во флоте и цинга отобрала у него аж двадцать три зуба из тридцати двух. Еще несколько потерялись после. Итого, все его зубы можно было посчитать по пальцам его правой руки, у которой станок укусил мизинец. — У ты, какие люди! — Попугай протянул руку Голубю, потом Мише, — Как давно вас не видно — не слышно. — констатировал он, смотря на Михаила. К слову, по характеру он напоминал кота, но его звали просто по имени. Наверно, он поэтому и не получил прозвище: был сам по себе и приходил редко. — Ага, — Голубь по привычке кивнул, — и Волка-то тоже как ветром сдуло. — Ну и слава богу, — торжественно и грозно провозгласил Попугай, — век бы не видеть его. Дошло до смешного: в компашке когда-то появился человек по прозвищу Волк. Правда, задержался он недолго. Вроде как он был другом Медведя, вроде как служил когда-то с Зайцем — вот и все, что Миша про него знал. — Итак, и-итак, теперь, когда вся лесная семья в сборе… — народ улыбнулся, — теперь, можно поздравлять дорогого Алексея Михалыча… нашего дорогого Алексея Михалыча… Праздник шел своим чередом, Попугай долго, заикаясь и повторяя фразы по триста раз, сказал праздничный тост, Медведя поздравил каждый из присутствующих. Для Миши это был самый нудный праздник за последнее время. Не считая поминок, конечно. Он старался не подавать виду и когда его все же спросили, он соврал будто у него болит голова. После третьего тоста он вышел покурить на балкон с Голубем и Зайцем. С каждой рюмкой коньяка, а теперь и с каждым глотком дыма, компания нравилась ему все больше и больше… Что произошло дальше — на всю жизнь останется загадкой. Под конец праздника, когда один человек соизволил наконец уйти, Михаил выждал минут десять и тоже было встал дабы капитулировать, как затрещал дверной звонок. Это был Влад. Твою мать. А ведь мероприятие только начало ему нравиться. Влад поздравил своего начальника, что-то подарил и смущённо присел на диван рядом с компанией, сказав, что пришел ненадолго. Его имя, сказанное тысячью голосов так, будто это самое правильное сочетание букв, всплывало в памяти по дороге домой, во время мытья посуды, когда соседская кошка прогуливалась по чужому подоконнику. Проклятый ветер месил снег, Михаил возвращался из гостей. Имя, произнесенное за вечер тремя людьми, преследовало его попятам. Он не напивался вусмерть, но толком не помнил, как и что произошло. Когда он открывал дверь подъезда, то увидел краем глаза Влада, но сделал вид, будто не заметил его. — Подожди! — донеслось со стороны. Михаил даже из вежливости не придержал дверь. На лестнице около площадки второго этажа его нагнали. — Куда ты? — С каких пор мы перешли на «ты»? — Ты не ответил на вопрос… — Я здесь живу. — Стало быть мы соседи? — Отлично. Далеко тебя посылать не придется. Отчего-то парень был очень дружелюбен и даже подобный тон его не смутил. Он предпринял еще одну попытку. — Постойте, — Влад остановился на третьей ступеньке. Они почти дошли до последнего этажа. Михаил остановился, когда не услышал шагов за собой. И обернулся. — Может поздороваемся всё-таки как следует? Мы работаем вместе, а так толком и не знакомы, — мужчина опустил взгляд с сияющего лица на протянутую для рукопожатия широкую ладонь. Заразительная улыбка чуть тронула уголки его сжатых губ. Он крепко пожал парню руку. Она была тёплой и сухой, немного прохладной на другой стороне, около порозовевших костяшек. Пальцы, тронутые морозцем, тоже слегка холодные, сжимались не слишком крепко и ласково. Михаил вновь встретился взглядом с юношей и завершил жест дёрнув его руку на себя. — Ты слишком любезен для мня, мальчик, так что будь добр, оставь меня в неведенье о своём существовании. — он развернулся и поднялся было на две ступени. Этого времени хватило, чтобы толчок дал действие, но не мысль. С размаху его прижали к стене так, что рёбра упёрлись в крашенную стену, сбитое дыхание сдуло сквозняком. Вздохнуть было невозможно, а ноги не касались ступени чуть ниже. Владу хватило сил, чтобы удержать его так, навесу. Через пару секунд Миша почувствовал, как к нему прикоснулись всем телом. Он немного сполз по стене и, встав на носочки, все равно не ощущал опоры. Чужая рука почти до боли упёрлась ему в спину, держа за куртку. Всё тело — от бедер и до шеи — накрылось теплом другого человека. В правое плечо давила острая скула, а рука, которую он пожал недавно, схватила его за локоть. Мужчина будто окаменел. В голове не вилось ни одной мысли. Он еле дышал. Ладонь опустилась вниз по его боку и забралась между пуговиц короткого пальто. Его медленно отпустили; он не обернулся, не услышал быстрых шагов вниз по лестнице, не увидел, как дрожал бежавший. Внизу громко хлопнула дверь так, что вздрогнули стены. Выйдя из оцепенения, Миша сел на ступеньку. Казалось, что подъезд ему снится.
