Мне не дано

      Тот случай на лестнице между этажами произошел в четверг. Следующий день, пятница, проплыл, как ни в чем не бывало, и только утром в выходной он проснулся, открыл глаза с одной единственной мыслью: это случилось! Это действительно со мной случилось. Бодрость прошибла его мгновенно.       Мужчина повозил руками по холодному полу, попытался посмотреть под кровать… глянул на подоконник. Там, на своем посту, стояли будильник и почти пустая пачка сигарет. Зажигалку пришлось искать дольше, но из нее не получилось выдавить ничего сносного. Вроде бы, пару дней назад, коробок был закинут на книги в коредоре. Пришлось плестись туда. Шторы на дверном проеме никогда ему не нравились, какая дурость. Зажав сигарету в зубах, он пошарил по книгам и сразу понял, что ищет не совсем там. Ниже и правее. Вот он спихнул рукавом карандаш.       — Господи боже! — раздалось за спиной, и Миша вздрогнул от неожиданности. — Опять ты за свое.       — Мама, — облегченно улыбнулся он и выдохнул, — называй меня просто сыном.       На кухне сидела стройная женщина в черной шляпе с полями. Миша ее не заметил; может, из-за проклятых штор. Ей было под шестьдесят, но на вид не больше сорока. Одета с иголочки, носила дорогие перчатки на цепких ручках. Она подошла, серые глаза огорченно посмотрели на худое лицо сына.       — Ты так крепко спал, что не заметил, как я вошла. Между прочим, двенадцатый час.       Библиотека отца в большей степени хранилась в квартире матери. Частично она переползала к сыну и обратно; Миша старался не ускорять этот процесс.       Мать о чем-то задумалась, смотря на книжные полки, а Миша с легким волнением проследил за ее взглядом. Он напрягся: как бы она не увидела свою тетрадь, которая была взята без ведома когда-то (из любопытства) и заныкана. Но нет, помнится, рукопись перепрятана на две полки ниже, за книгами, плотно закрывавшими старую неброскую обложку. «Любимая! Сказать приятно мне: Я избежал паденья с кручи».       Там было еще много стихотворений. Эта строчка тогда просто запомнилась из-за чувства гордости при встрече с бывшей подругой. "Я стал не тем, Кем был тогда. Не мучил бы я вас, Как это было раньше. За знамя вольности И светлого труда Готов идти хоть до Ла-Манша. Простите мне… Я знаю: вы не та."       — Ты с каким-то делом ко мне?       — Нет, пошла в магазин и на обратном пути решила заскочить к тебе, — она поправила шляпку и повернулась к двери. — Я сегодня позволила себе лишнего, тяжело теперь сумку нести.       Мать приготовила завтрак и заставила Мишу поесть. Пока он проглатывал яичницу, ворчание мамы превратилось в монолог одинокой женщины.       — …он мне ничего не сказал тогда, замуж взял, — иногда только скажет, мол, вдруг дети в твоего деда пойдут, что делать будем…       — Дак он же не родной тебе?       — Ну, мой дед — брат врага народа, какая разница. В общем…       — Как будто сам он был подарком!       — Твой отец был настоящим мужчиной, Мишка.       — Про покойников либо хорошо, либо никак.       — Прекрати, — строго сказала она, чуть повысив тон, помолчала немного. — Я говорила, бери пример с него… работящий, честный…       Они шли вдоль узкой односторонней дороге, за которой в рядок тянулись молодые липы, и Миша постепенно перестал слышать рассказ, да и вряд ли бы он узнал о ее жизни с отцом что-то новое.       — Все, дальше я сама, — сказала женщина указательным тоном, и им же продолжила. — Придешь — сразу зашей дырку и пуговицу не забудь. Только постарайся незаметно, чтоб не видно было, что зашито, а то в драном ходишь, пусть даже и дома, позорище.       — Постараюсь как-нибудь…       — И бросай уже курить, ну!       — Этого, прости, обещать не могу.       — Миша!       — Я же честный человек: не обещаю, чего не могу исполнить.       — Ох, никогда ты меня не слушаешь, ладно, все, я пошла, пока!

***

      Влад присел на лавку. Воробей отпрыгнул подальше, на другой конец лавки, а потом тихонько приблизился, видимо, с надеждой что-нибудь отхватить, кроме люлей. Парень, стараясь не делать резких движений, достал из кармана булку и отщипнул немного птице. Он хотел было разделить с пернатым трапезу, но тот подхватил перепавшую ему долю и был таков. На его место слетелись другие воробьи и голуби.       Первым ярким воспоминанием из детства был серый щенок посередине дороги. Владик, которому тогда едва исполнилось три года, решил, что это волчонок. Мол, бедняга потерял маму, заблудился, вышел в город. Такое ведь бывает? В поселке ему рассказывали, как дикие звери забредают иногда к ним. Бабушка в шутку припугивала его волками. Но этот же совсем маленький! И Владик выбежал на дорогу, пока мама болтала с соседкой. Не осуждайте женщину: детям хватает одного мгновения, чтобы попасть в беду.       Кто-то ударил мальчика по груди и тот выпустил из рук щенка, а из-за машины, стоявшей на углу, резко повернул автомобиль. Водитель даже не заметил собаку, но у него сердце замерло от пацана с ребенком на руках, промелькнувших вправо. Подросток выбил из легких малыша воздух, когда молниеносно схватил его и унес с дороги. Этим он спас ему жизнь, даже не осознав своего подвига. Песик был слишком мал и ему повезло оказаться между колесами, он тоже не успел испугаться. Понимали произошедшее только взрослые. Водитель чуть не получил сердечный приступ, а мать в слезах обняла ребенка, соседка заохала.       Некоторые вещи свойственно понимать только во взрослом возрасте. Например, сейчас Влад смутно понимает, что делала воспитательница того детского сада, из которого он тогда возвращался с матерью. Емельяновна брала непослушных детей за шкирку и как бы затягивала им ворот одежды вокруг шеи. Немудрено, что это было не особо весело, по крайней мере, для детей.       Но никто, конечно, не мог знать, была ли та встреча на дороге судьбоносной или же случайной; как и имени мальчика, который спас Влада, как и того, что он вырос и начал неумолимо стариться, что Влад переехал в его подъезд.

***

      — Михаил Александрович! Михаи.!       Мужчина придержал дверь и обернулся на Влада. Они встретились взглядами, и Влад встал, как вкопанный. Его бледное лицо приобрело измученное и испуганное выражение.       — Вы что-то хотели?       — Д-да… хотел, — теперь у него дрогнуло лицо, как у человека, который вот-вот расплачется, — о, господи! Простите меня, это было ужасно, я не знаю, кто меня дернул, я не могу спокойно спать после этого, скажите, чем я бы мог искупить вину? Что угодно, если это можно как-то исправить…       — Что?       — …то, что я натворил…       — Не помню, чтобы вы, — он посмотрел Владу прямо в глаза, с таким пониманием, что сразу пожалел об этом и отвел взгляд в темный коридор, на лестницу, где лопнула лампочка, — как вы выразились, что-то натворили.       Влад замер. Слова привели его сначала в ужас, а через секунду и в ступор. Мысли вдруг исчезли из его головы, и он из всех сил пытался их вернуть. Тщетно; в нем были остатки стыда и вины, только и всего. Его простили? Нет? Непонятно, к чему это все.       В подобных размышлениях человек обычно опускает взгляд вниз.       — Почему вы босой? — до Влада только через мгновение после дошло: да, черт возьми, человек перед ним действительно стоял на ледяном камне в одних носках. К тому же, Влад принял за короткое пальто темную рубашку, не заправленную в брюки и с расстегнутыми рукавами.       Михаил все еще подпирал спиной дверь.       — Меня ограбили. Вы будете входить или нет?