Ad aeternum

Первые огни загорались за стеклянными витринами магазинов и в окнах людей, следующих изо дня в день рутине, ставшей для них за столь долгое время привычной; они возвращались с работы на машинах, на автобусах, и даже метрополитен был битком набит как индивидуальными личностями, так и уставшими офисными сотрудниками. Кадзуха и Хэйдзо кое-как успели запрыгнуть в закрывающиеся двери последнего вагона состава, идущего по синей линии в сторону Курской станции, где им необходимо было пересесть на кольцевую, доехать и быстро перескочить сквозь толпу на Октябрьскую, со спокойной душой по-быстрому доехать до Профсоюзной. Все эти запутанные линии были непривычны для парня, который в Москве — гость не частый, но это не отменяло тот факт, что метрополитен он до безумия любил: составы, что со скоростью, создающей ветер, проносятся мимо станций, не имеющие пресловутой тривиальности станции, нравился запах, который словно лезвием проходился по стенкам носа и рассекал ткань до крови. Или это от недосыпа кружилась голова, потому и казалось всякое? В любом случае от метро Кадзуха кайфовал, и, конечно, скрыть от Хэйдзо этот факт было невозможно. Они вдвоем жались к противоположному выходу, вся же остальная масса застряла в извечной толкотне, которая постоянно возникает в час пик. Места совсем было мало, и даже пошевелиться было сложно, ведь положение оба заняли весьма смущающее: Хэйдзо почти лег сверху на парня, рукой прижимаясь к стене, чтобы ненароком не смять бедняге кости, уж если состав резко дернется, хотя, кажется, Кадзухе такой расклад событий был по душе, он аж весь завелся и теперь, дразнясь, шептал всякий разврат на ухо детектива: — Как думаешь, хорошая идея, когда-нибудь поебаться в вагоне? — он прикусил нижнюю губу и соблазнительно облизал, так, что сразу захотелось его прижать к стене и тут же впиться губами в его губы. — Или… может минет? Разденешь меня и трахнешь… прямо на этом месте… Свяжешь меня джутовой веревкой, чтобы она впилась в мою кожу до посинения. — Сумасшедший мазохист… — красный от таких речей Хэйдзо из последних сил держал себя в руках, в горле все пересохло, а глаза сквозили взглядом извивающегося под ним парнишку, который, словно хитрый лис, подначивал лишь сильнее. — Я выполню любое желание, только не здесь, лисёнок… Умел же Кадзуха взять над ним контроль и заставить делать то, что хочет он и только он. Хитрая улыбка тут же появилась на его лице и парнишка, довольный собой, потер ладони и незаметно поцеловал Хэйдзо в губы, вкушая все ещё горький привкус сигарет. Гадость.

***

— Не поведаешь мне, какова же причина таких кардинальных изменений в твоём характере, когда мы наедине? — Хэйдзо был сверху, в одной руке зажимая головку члена в области уретры, не давая кончить, а второй круговыми движениями проникая внутрь ануса и лаская, надавливая пальцами на простату. — М-м-м? — тянул он специально, чтобы подразнить, да и в голосе его слышалась издёвка. — Развратный фетишист. Из губ Кадзухи вырывались сдавленные стоны, шея его была крепко опутана удушающим кожаным ошейником, цепь от которого находилась в руках Хэйдзо, правда, причинять боль любимцу без его просьб он не хотел никогда, но если на то воля самого парня, то и спорить здесь не надо. Глубже скользнули пальцы детектива — внутри раздались приглушенные хлюпанья из-за большого количества силиконовой смазки — и от ощущений, что обжигали нутро, словно огнём, парень только сильнее терял голову, перед глазами всё плыло из-за бессонных ночей. И вновь легкое, игривое касание простаты — Хэйдзо знал как ублажать его сзади и спереди, и пользовался этим часто; стон вырвался из груди, и обессиленный парень смял в кулак только недавно постиранную белоснежную простынь, жалобным голосом умоляя: — Хэй-хэй-дзо… позволь мне кончить… — его голос приглушен, а сам он лицом упирался в подушку, прикусывая губы от рвущегося наружу блаженства. — Лисёнок, не ты ли просил, чтобы я терпел до последнего в твоих играх? — он потянул цепь на себя, и тут же послышался хриплый стон, вырвавшийся из оков грудной клети; на простынь тем временем капнула белесая сперма, обессиленное тело повалилось на кровать. — Закончим на этом? Ты сильно устал, и я не хочу, чтобы ты перенапрягался. — Хэйдзо прошелся губами вдоль позвоночника и закончил шеей, на которой алел недавно поставленный в порыве страсти засос. — Только не смей говорить, что хочешь ещё. Детектив приподнял уголок губ вверх и усмехнулся — на него со всем обжигающим желанием страсти смотрели кровавые радужки глаз, язык облизывал пересохшие губы. — Сказал бы, блять, что это последний раз, когда я ведусь на столь желанного человека, но солгал бы. Какую позу предпочтешь на этот раз, лисёнок? — малахитовые глаза хищно сверкнули, отражая блик от золотистой подсветки над кроватью, руки мягко обхватили талию и потянули на себя, шёпот щекотливо отдавался прямо возле уха: — Несомненно, с каждым годом ты все более помешан на мне. — Ты и правда знаешь мои пристрастия… — с усмешкой произнёс и отвел правую руку за спину, которую Хэйдзо тут же перехватил и с силой прижал к спине; из губ вырвался тихий стон. — Когда ты на работе отношения с тобой… сплошная пытка… — Так сильно привязан ко мне, что и минуты прожить не можешь? — дразняще потянул он, хотя ответ знал давно, считайте, что это был риторический вопрос. — И как же ты выживал, когда учился за сотни километров от меня? Ходил по клубам и ебался с другими парнями? — стебал. — Ты меня за шлюху принимаешь? — его голос тут же перешёл на хрип, горло оказалось зажато тонкими пальцами, перед глазами все вновь поплыло. Ошейник был снят и теперь валялся на полу вместе с помятой футболкой и брюками, сквозь наваленную кучу проглядывал край упаковки от презерватива; медленными движениями входил Хэйдзо, до сих пор сжимал руку за спиной, покуда тихо постанывал Кадзуха, ощущая внутри себя его член: как терся он о стенки ануса и задевал простату, отчего мурашки тянулись вдоль спины, дрожь отдавалась в ногах. Прикосновения вскружили голову, внутри все жгло, словно от невыносимого пламени, которым покрылось тело; в ушах детектива постоянно кружили стоны парня, перед глазами — его спина, тянущийся выпирающей линией позвоночник сведенная лопатка, по плечам спадали пепельные с белоснежным отливом волосы, среди которых выделялась ярко-красная прядь. Примечательна и заметна была его татуировка рыжего клёна на правой руке, находящаяся около плеча, которую Хэйдзо любил разглядывать, чтобы отвлечь себя от надоедающих и часто мучающих, терзающих его душу мыслей. И сейчас он не мог оторвать пристальный взгляд от его татуировки, в голове все еще проносились, словно навсегда застывшие стоны, он продолжал неспеша двигаться внутри. Сердце давно клокотало в груди, дыхание сбилось и превращалось в сиплое рычание всякий раз, когда он наклонялся к Кадзухе, чтобы оставить в порыве удовольствия поцелуй или укус на его шее, совсем легкий, чтобы за ночь вся краснота кожи сошла, и языком пройтись по оставленному следу, коснуться проколотой мочки уха. Хэйдзо уже хотелось поскорее кончить, заставить извивающегося под ним парня, у которого, к удивлению, все ещё хватало сил, чтобы двигать бедрами и насаживаться на член, сладко и громко застонать, зарыться лицом в подушку. От мыслей этих стало ещё жарче, внутри него всё кипело, словно ярый вулкан, который готов был извергнуться в эту же секунду; все же терпеть Хэйдзо больше не мог: он отпустил сжимаемую им руку и прижал ладони к пояснице, толкаясь внутрь с большей силой. Кадзуха от неожиданности протяжно застонал, вжался всем телом в белоснежные простыни и обессилено задрожал — теплая белесая сперма стекала по его ягодицам, внутри все сжималось, а мысли затуманены были пьянящим удовольствием. Хэйдзо облизал пересохшие губы и скользнул малахитовыми глазами по худому телу парня. Тот лежал, уткнувшись в подушку и, казалось, был на грани отключки, благо, грудь его все еще прерывисто вздымалась. — Я наберу ванну. — Хэйдзо устало склонился и прильнул к потной спине Кадзухи, носом зарываясь в его шелковистые пепельные волосы и целуя в затылок. — Хватит сил, чтобы дойти, лисёнок? В ответ ему лишь слабое сопение — Кадзуха был не в силах что-либо произнести и тем более что-то сделать. — Лисёнок? — вновь позвал дразнящим голосом детектив и прошёлся языком по краю уха, а потом произнес уже тише: — Знаешь, ты настолько прекрасен, что я… хе-хе. Я и правда обожаю тебя, и потому, — на несколько секунд он замер, — согласен играть в твою игру, Каэдэхара Кадзуха. Он тут же соскочил с кровати и размял затекшие ноги да руки, довольно улыбаясь и сквозя обессилено лежащего парня хитрым прищуром, на губах застыла легкая усмешка. Накинув на него простынь, Хэйдзо ушёл в ванную, закинув руки за голову и что-то тихо насвистывая себе под нос. Горячая вода струйкой омыла стенки акриловой ванны, клубом повалил пар, и запотело небольшое зеркало с черными краями, висевшее над раковиной. От нечего делать детектив все же глянул на своё отражение, повертел головой в разные стороны, будто впервые видел себя и свое тело: чуть всколоченные по бокам волосы, а на макушке проглядывали первые седеющие пряди, которые тот жуть как не любил; засматриваться вечно он мог не только на татуировку клена на руке возлюбленного, но и на свои родинки под глазами, почему-то они казались ему каким-то несчастьем, посланным с небес. — Тьфу. — он отвел взгляд. — На работе любят мозги мне промыть, мол, ты работаешь частным детективом, так не лезь в дела следователей. А ведь капитан Бэй Доу выделила специально мне место на следователя полиции. — он прикрыл глаза и скрестил руки на груди, закатывая глаза: — Бла-бла-бла, по закону частному детективу нельзя влезать в уголовный розыск. Ах, вот из-за них седина противная. Вновь краситься нужно идти. Ванна была наполовину полна, и, попробовав рукой горячую — как любил Кадзуха — воду, Хэйдзо сладко потянулся и глянул на висевшие в коридоре часы: без пятнадцати двенадцать. На цыпочках он прошёл в спальню, где все ещё неподвижно лежал Кадзуха, подошел практические вплотную и прилег рядом, касаясь нежным, почти неощутимым поцелуем его губ — спящий сразу встрепенулся и с трудом приоткрыл заспанные глаза. — Ты снова разбудил. — членораздельно произнёс он, и только приоткрыл рот после небольшой паузы, чтобы сказать что-то ещё, как Хэйдзо подхватил его на руки. У Кадзухи не было иного выхода, как уткнуться лицом в его шею и обхватить её руками, недовольно шипя: — Ты же спину сорвешь себе, придурок. Поставь меня на пол… — Ещё молод, всего двадцать восемь. — усмехнулся тот в ответ. Квартира была небольшая по размеру и дойти до ванны, которая располагалась как раз-таки напротив выхода из спальни, совмещенной с гостиной, не составило труда детективу, и как только он переступил порог комнаты, то сразу же Кадзуха оказался в воде, недовольно ворча из-за ушибленного бока: — А поаккуратней не мог, Хэйдзо? — всё же голос его стал поспокойнее, горячая вода действовала усыпляюще, расслабляла потрепанную за время обучения нервную систему. — Купать меня собрался? — Купать это одно, а купаться вдвоем — совсем другое. Двигайся. — он залез следом за парнем и болезненно выдохнул, запрокинув голову на задний борт; Кадзуха пристроился у него на груди, ласкаясь о руку, которой его обнял Хэйдзо и пытаясь сдержать нападающую на него дрему, яркий свет противно жёг глаза. — Сейчас бы сигаретку. — Или лучше ванную при свечах. — поправил его Кадзуха, поджимая ноги к туловищу. — На романтику потянуло? — А тебя на вредные привычки? — парировал он, выводя разговор в другое, неприятное, конечно, для него русло: — Бросил бы ты курить. Запах противный. — Не могу. Как наркотик уже… — задумчиво потянул Хэйдзо, уставившись малахитовыми глазами в потолок, где тускло освещали бирюзовую плитку пару люминесцентных ламп. — Простишь своего любимого за это, лисёнок? — Я подумаю. В конце концов, — полусонно бормотал он, — я не имею права ограничивать твои желания. Просто запах сигарет… действительно мерзкий. Ненавижу его. — Ради тебя, лисёнок, постараюсь меньше курить, обещаю. — он ласково прошептал это ему на ухо, а ладонь его коснулась шеи, где алели пятна после укусов и засосов, и там, где был ошейник, до посинения сжимавший кожу. — Не больно хоть было? — Приятно. — коротко ответил он и чуть отодвинулся вперёд, выбираясь из объятий Хэйдзо. — Потри мне спинку. — Хе-хе, лисёнок, ты сегодня и правда очень требователен. — с верхней металлической полки над ванной он достал небольшую мочалку и вылил каплю геля, вспенивая. Прохлада коснулась белоснежной кожи, и Кадзуха всем телом встрепенулся, в горле застрял протяжный вздох. От приятной в теле слабости он прикрыл веки, прилег на передний борт ванны, положив под себя согнутые в локтях руки и сладко зевнул, покуда шершавый край мочалки проходился по изгибам его тела. — Скажи, лисёнок, — с тихой усмешкой произнёс Хэйдзо. — Ты нашёл в универе себе друзей? — Нет. Одногруппники считали меня отстраненным и недалёким. Поэтому и я… не связывался с ними. — А сосед по комнате? — мочалка коснулась синеватой кожи на шее, отчего Кадзуха заметно дернулся и айкнул; Хэйдзо тут же среагировал: — Прости, задумался. Я буду аккуратнее. Мочалка плавала в толще теплой воды, что недавно обжигала кожу до покраснения, они вдвоём в обнимку сидели, прижавшись к борту, и целовались — любяще, страстно — будто две заблудшие души нашли приют друг в друге, их прерывистое дыхание отражалось на коже партнера, руки Кадзухи обхватили шею, всем телом он прильнул к возлюбленному, наслаждаясь незабвенной близостью. Именно в эти моменты парень был по-настоящему откровенен. — Лисёнок… — пальцы прошлись по выпирающим костям позвоночника и скользнули к талии. — Убил бы ты меня, если бы я «предал» тебя? — неожиданно прозвучал этот вопрос, заставивший Кадзуху поднять удивленный взгляд и посмотреть прямо в хитрые малахитовые глаза, которые выражали неподдельное удовольствие. — К чему этот вопрос? — напрягся. — Если ты так жаждешь ответа… — с глубоким вздохом продолжил, припав к груди детектива: — Меня множество раз предавали и бросали, возможно, я привык к этой боли. На всех обиду невозможно держать, а тем более… я не опущусь до убийства таких отбросов. Но ты… — его глаза сверкнули хищным кровавым оскалом. — Неужели от меня тоже хочешь сбежать, как и остальное дерьмо? Ты знаешь, как я дорожу тобой, моим единственным близким человеком в этом мире… Уж если ты предашь меня… блять, я не знаю. — Ты не понял, в каком смысле я спросил о «предательстве»? — усмехнулся Хэйдзо, прижал его к себе, поглаживая пальцами по прядям волос. — Не волнуйся, я не ждал ответа. Ведь я обещал тебе, что никогда так не сделаю. Никогда не брошу тебя, Кадзуха. Что бы ты ни сделал, и каким бы ты ни был. Веришь мне?.. — … не знаю. — он помедлил с ответом. — Я не привык доверять людям, хоть мы с тобой вместе как пять лет. Травмы детства. — Я помню, мой лисёнок… помню… — он потрепал его по макушке и поцеловал в лоб, когда тот весь мокрющий выбрался из воды. — Но я-то не твои родители, я буду рядом с тобой. Время уже позднее, пошли спать.

***

Стрелка настенных часов показывала ровно три ночи; тик-так, тик-так — двигалась секундная, в то время как часовая одиноко стояла на месте, ожидая того времени, когда она вместе со своими «друзьями» отправится в путешествие по циферблату. Но она предательски продолжала стоять на месте, лишь сдвинувшись на доли секунд вперед. На кровати, раскинув руки и тихо посапывая, спал Хэйдзо, рядом лежал усталый Кадзуха, пытаясь вновь сомкнуть глаз после недавнего кошмарного пробуждения. Его сон очень чуткий, а каждый шорох он воспринимает за опасность, именно поэтому в универе он привык засыпать только под утро, когда все звуки притихали, смолкали людские голоса на этажах выше, высыпаясь всего за каких-то пару часов. Парень перевернулся на бок, поближе к мужчине и глубоко вздохнул, шепча еле слышно, себе под нос: — Если бы я кого-то убил, то любил бы ты меня также и дальше? Находился бы рядом оставшиеся минуты нашей жизни или отдал на растерзание полиции и суда? — горло тут же сковала противная раздирающая боль. — Нет. Не думай об этом, Кадзуха. Закрой глаза и успокойся, повторяй про себя: он тебя любит, он честно тебя любит больше всех. Я должен доверять ему… должен. Горло стало болеть лишь сильнее, тяжело было сдержать навязчивые, преследовавшие его день от дня мысли о том, что однажды этот человек его и правда бросит, откажется как и его родители когда-то отказались от него, и он вновь останется один. Совершенно. Одинок. — Паршиво… — он через боль сглотнул и тихо рассмеялся. — Как же заебали эти мысли. Лежать рядом с ним сейчас мучительно: горло будто сдавили тысячи источающих боль рук, перед глазами вся реальность меркла и, казалось, будто он сейчас утонет в глубинах кошмаров, от которых недавно очнулся. С бешеным сердцебиением он вскочил, быстро надел на себя вещи, которые до сих пор скомканные валялись в кучке, взял с рабочего стола телефон и, обувшись в кроссовки, вышел за дверь, не забыв прихватить с собой ключи, висевшие на небольшом пластиковом древе. И только послышался характерный щелчок, как он тут же сполз по ней, закрыл лицо руками и, набрав по больше воздуха в легкие, выругался: — Блять, и даже вы, сучьи мысли, не даете мне побыть рядом с ним! Заткнитесь уже. Заткнитесь. Заткнитесь. Заткнитесь! — голос его задрожал, затряслись и руки. — Зачем же, Хэйдзо, зачем ты поднял эту тему… Нет. Нет-нет! Повторяй, Кадзуха: всё хорошо, он тебе предан. Предан до конца. Вдох, и он стремглав пустился вниз, перескакивая ступени; где-то угрюмо помигивала лампочка, характерная вонь старых стен и плесени преследовала его по пятам, а помигивающая красным камера недобро следила за ним, словно сбежать от постороннего взора невозможно, сколько не пытайся. Прохладный ночной воздух ударил в лицо, когда распахнулась дверь подъезда, — никого не было в округе: пьяные подростки давно разошлись по домам, стих смех, который он слышал в перерыве между дремой, остался лишь он и пустота вокруг. Кадзуха присел на лавочку и глубоко вздохнул, как неожиданно завибрировала телефон в его руке, на экране высветились знакомые буквы. — Ебанутый, ты какими связями смог кондиционер наполнить усыпляющим газом? И ведь это не хлороформ, я не чувствовал запаха. Что за хуйню ты вытворяешь? — без должного приветствия начал парень. — Позволь, такой помощи от тебя я не просил, пытаешься помочь — так не лезь, чокнутый токсиколог. — Пытался помочь. — в трубке раздался приглушенный смешок. — И давай по порядку, Кадзуха. Не спорю, связей я имею достаточно, чтобы оснащать кондиционер вагона этим газом, разработанной мной модификацией хлороформа, не имеющего аналогов за границей. Ты ведь знаешь запах ацетона? Подобный характерен и для хлороформа, но этот газ, кроме того, что не имеет запаха, менее токсичен, чем его собрат. И, друг мой, это не хуйня, а бескорыстное желание помочь тебе. — Кто-нибудь знает о том, что ты работал над этим проектом? — Право, не беспокойся, никто. В архивах не найдут упоминаний о том, что кто-то пользовался подобным веществом в лаборатории. Боишься, что через меня на тебя выйдут? Могу предположить, что детектив уже должен догадаться о твоих деяниях. — Отбрось предположения в сторону, здесь я контролирую ситуацию. Тебе следует лишь отыграть роль убийцы. И да, будь вдвойне аккуратнее, частицы газа должны были остаться на стенах вагона, если криминалист обнаружит хоть тончайший след, детективу будет лишняя подсказка. Кондиционер в летнее время запускают за тридцать минут до посадки и во время движения, если не поддерживается нужная температура. На одежде пассажиров должны так же были остаться элементы этого вещества, в любом случае. Газ не действует быстро, ты это тоже учёл, если собирался усыпить весь вагон. Следовательно и количество газа, и время проникновения в легкие ты сам рассчитал. — Верно, мой дружок. Кондиционеры находятся в каждом отдельном промежутке и в первую очередь влияют на того, кто спит на верхней койке. Сам по себе газ этот тяжелее воздуха, следовательно, тот незамедлительно распространится на нижние полки. Если вовремя не встать, то уснуть — шанс большой. Не подается газ только в туалетах и проходах, так что газ распространится там только по низу и не будет так сильно влиять на органы дыхания. При соприкосновении с воздухом его свойства постепенно утрачиваются, поэтому летучее соединение хлороформа было выпущено за минут двадцать, до того момента, как убийца начал действовать. Всё понял, дружочек Кад-зу-ха? — Кусок идиота. — грубо отозвался парень и хотел было прекратить разговор, но тут же прозвучал насмешливый голос в трубке: — Я все подготовил к следующей загадке, остался лишь твой голос или знак. Когда сроки медицинской экспертизы нашей пешки? — Моей пешки. — поправил он. — Я ещё не узнал, эту информацию он от меня скрыл, как и результаты первичного осмотра криминалиста. Будь готов в любое время, чтобы загадка была отправлена ровно за два дня, до результата осмотра. — Будет сделано. — с притворно веселой ноткой отозвался голос. — В конце концов, ты продумал все до идеала, не думаю, что могут возникнуть проблемы. Отключаюсь. — Бывай, Скарамучча. — в трубке послышались короткие гудки, и вскоре телефон оказался с силой зажат в руке, экран погас, а Кадзуха неспеша размял затекшие руки и посмотрел вдаль. В освещенную единственным мигающим фонарем пустоту.