Ad aeternum

И сколько бы не длилась их «вечность», сколько бы между ними не возникало «искры» любви, все равно бы не хватило близости, чтобы сполна заполнить пустоту в груди — уж слишком долго они находились вдали друг от друга. День, а затем и вечер — оба пролетели так, словно вовсе их и не было, на часах уже было без двадцати двенадцать, а они так и не собирались спать. Хэйдзо в одной только футболке стоял на балконе, пустым взглядом смотря вдаль на огни дорог и зданий, выкуривал вторую за вечер сигарету, зажав её меж двух пальцев. Казалось, в его голове смещались все мысли, перепутались дороги и стратегии: брови сведены, а взгляд опущен; во всем теле он был напряжен, надолго зависал на чем-то одном, будто вовсе терял связь с реальностью. И сколько бы Кадзуха его не уговаривал, никаким иным способом снять напряжение он не хотел. — Скучно. — протяжно заныл парень, когда, хлопнув дверью балкона, вышел детектив. Потянуло резким запахом сигарет, и тут же скривилось лицо Кадзухи, а кровавые глаза с недовольством уставились на мужчину, но тот все ещё глубоко был погружен в свои мысли. — Сколько мы с тобой уже говорили о твоём здоровье? Хэйдзо, ты себя погубишь. — подластился к нему. — Не первый год ведь. — Привычка, лисёнок, привычка… — с глубоким вздохом он повалился на кровать, локтем прикрывая уставшие глаза. — Стараюсь избавляться. — Хэйдзо. — он подлез к нему поближе, ухом прислоняясь к сердцу. — О чём ты думал? Настолько сосредоточенным я давно не видел тебя, как и настолько взволнованным. — он улавливал каждый удар. — О том, кто же стоит за всеми этими представлениями. О нашем главном кукловоде. — И? — хитро улыбнулся. — Я слушаю вас, детектив. Ваш помощник готов помочь в любую минуту. — Я предполагаю, что сегодняшняя слежка и убийство как-то связаны, будто кто-то пытается проследить за моими действиями, чтобы вставить палки в колеса и помешать выйти на верный след. По крайней мере, уже завтра я смогу что-то предпринять в отношении главного убийцы. — А подозрения есть, кто бы это мог быть? Не в плане нашего сегодняшнего внезапного гостя в метро, а в плане кукловода, а, детектив? — У меня все ещё слишком мало информации, чтобы были основания. Есть догадки и только они. — детектив потянулся к нависшему над ним Кадзухе и с долей жестокости поднял его за подбородок, загляну вглубь манящих красных радужек. — Как поступишь, если я скажу, что ты главный подозреваемый? — Шутки шутите, детектив? На вас похоже. — его губа чуть дернулась, а уголок хитро изогнулся кверху, глаза с прищуром остановились на губах Хэйдзо. — Тогда я могу позволить вам взять меня в заложники прямо сейчас. С неким величием облизнувшись, Кадзуха потянулся к чуть прикушенным с краёв губам детектива, забыв о том противном и горьком привкусе сигарет, оставшимся на губах того и игриво поцеловал, стараясь не обращать внимания на привкус. Его рука аккуратно пристроилась на затылке, пальцы запутались в нерасчёсанных волосах, которые после слоёв краски вряд ли можно было нормально уложить, и, чтобы невозможно было прочитать что-либо во взгляде, прикрыл глаза. Сердце в груди учащенно билось, застрял в трахее неприятный ком от запаха сигарет, но он всё равно целовал, покусывал нижнюю губу, словно недовольный котенок, которого обделили вниманием. Хэйдзо все это понимал, не сопротивлялся и просто наблюдал, поддаваясь чувственному поцелую. Его рука обвила шею Кадзухи, шажками пальцы потянулись по спине, и тут же крепкая хватка перехватила свободную руку парня, которой тот опирался на кровать, и из сидячего положения повалил в одеяла, не давая опомниться. Неприятно заболели мышцы и зашипел Кадзуха, но Хэйдзо, будто задумавшись, все ещё не отпускал пойманного, он словно хищник растягивал удовольствие от поимки жертвы. Скрученное положение явно не приносило парню удовольствия, если ещё учесть, что детектив с силой сжал его запястье, всем телом налег на него, чтобы только прошептать на ухо с присущей ему игривостью: — Не забывай, что средь игрушек найдутся наручники, лисёнок. — легкий поцелуй коснулся шеи, а затем зубы потянули на себя нежную кожу. Заскулил Кадзуха, и изнывало его тело от постоянного положения заложника, но Хэйдзо продолжал играться с ним, попеременно целуя и кусая белоснежную шею. — Хэй-хэйдзо… — растягивал парень, чуть ли не моля о пощаде. — Слезь с меня, блять, наконец… всё тело передавил. — Прости, лисёнок. — опомнился он в одно мгновенье. — Я, кажется, чуть задумался. Все же больше так шутить не буду. — виновато склонил голову и отпустил невинного, а Кадзуха, поравнявшись с ним вновь, недовольно потёр запястье, на коже которого остался яркий след и потянулся к губам Хэйдзо, останавливаясь в тройке сантиметров и игриво-холодным тоном произнося: — Так это все же была шутка о том, что я твой главный подозреваемый? Признайтесь, детектив. — Нелепая шутка, ты прав. — отмахнулся Хэйдзо, опуская глаза вниз. — Лучше скажи, я сильно больно тебе сделал? — Порядочно. — усмехнулся Кадзуха. — Но не переживай, физическую боль я стерплю. Но моральную… я больше не хочу испытывать. Довольно натерпелся. — Я понимаю тебя, лисёнок. Прекрасно понимаю. — он заключил его в крепкие объятия и вновь повалил на кровать, свободной рукой укрываясь валяющимся скомканным одеялом. Лицом Хэйдзо уткнулся в спину, пальцы рук в замке пристроились на грудной клетке, по коже спины прошлись мурашки. — Не сжимай так сильно. — но всё же в противовес резко брошенной фразе, в груди за долгое время закралось чувство слабости, а надоедливые мысли, пусть и на короткий срок, но всё же покинули его. — Чувствую себя… — Защищенным? — И так тоже можно. — взгляд смягчился, и тут же за этим последовал зевок. — Усыпить пытаешься меня? — Наверстать то, что потерянно нами. — он поцеловал его в шею, носом раздвигая пушистые пряди. — Предполагаю ведь, что ты давно в этом нуждался? Ведь ты хоть и кажешься труднодоступным и закрытым, холодным Кадзухой, на самом деле ты то ещё ходячее противоречие. Ты постоянно нуждаешься в заботе и внимании, но в то же время пытаешься казаться независимым и свободолюбивым. Ты отчаянно пытаешься бороться с самим собой, ведь знаешь все свои недостатки и их истоки, но часто не пытаешься их оттолкнуть. Лишь то, что по-настоящему тебе мешает, ты не воспринимаешь. И причина ведь во мне, лисёнок? Неужели как и год назад видишь во мне смысл жизни? — …ты единственный дорогой мне человек, я неоднократно твердил тебе это. В чёрством этом мире у меня больше нет никого. — Окольными путями, но ты все же признал это. — Хэйдзо удобно примостился чуть ближе к нему, шепотом произнося на ухо: — Ты можешь не скрывать… Кадзуха в ответ промолчал, уткнулся лицом в свернутое комком одеяло, и лишь по рукам прошла выдавшая его дрожь. — Спокойной ночи, лисёнок. — медленно потянул Хэйдзо. — Спи, ни о чем не беспокоясь…

***

Беспокойство и спокойствие, казалось бы, понятия — полная противоположность друг друга, неоднозначные, противоречивые, как и сам Кадзуха, который одновременно испытывал эти чувства. Сквозь кошмарный сон, где мелькали знакомые ему силуэты, он чувствовал тепло, сквозь едкие фразы, которые отзывались ему эхом в голове, он понимал, что защищен. От всех невзгод и боли, от всего кошмарного. От него самого. Ком в горле не давал спать, шум ночных дорог и голоса из дворов овладевали его спокойствием, и вновь сомкнуть глаз для него казалось невозможным. Хэйдзо всё также прижимался сзади, обхватив грудную клетку замком пальцев, и мирно сопел, иногда бормоча что-то тихо под нос. Попытки уснуть обернулись провалом, и, вздохнув полной грудью, Кадзуха погряз в раздумьях: но снова перед глазами мелькали его кошмары, казались тени родителей, преследовавшие его каждую ночь и их речь, что заставляла постоянно Кадзуху ворошить прошлое: — Ты никому в этом мире не нужен. — вечно твердила его мать, надменно смотря на согнувшегося перед ней ребенка, который пытался от неё мысленно убежать и спрятаться так, чтобы никто и никогда не нашёл его. — Какой же ты никчемный, сучёныш. А он лишь прятался по углам. Сейчас это не больше, чем простой осколок давно погасшего воспоминания, который до сих пор насквозь пронзает его душу, принося с собой удушающую боль. Резко мысли переключились к иному человеку — Скарамучче, будто щёлкнул в голове выключатель; и тут же бешено забилось сердце, а глаза в попытке успокоиться начали искать телефон. Взгляд в один момент пал на стул, что стоял чуть поодаль от кровати, а там уж мигал белоснежный значок зарядки телефона. Все еще крепко сжимавшие грудь руки не давали двинуться, а разбудить спящего, Кадзуха явно не планировал — так что вставать нужно с особой осторожностью, он это понимал. Парень приподнялся, убрал с груди объятия, перевернувшись, и каждую секунду наблюдал за Хэйдзо: как двигается он и как дышит да и спит ли он вообще. И вот совсем рядом телефон, казалось, осталось только докоснуться; пальцы уже чувствовали холод и гладкость экрана, от прикосновения загорелась заставка. Он, пытаясь не вызвать лишнего шума, приподнялся и с замиранием сердца напечатал сообщение: «отправляй. Результаты экспертизы будут через два дня». На экране телефона высвечивалось время — три часа и двенадцать минут. Спит ли сейчас его «сообщник» или нет, предугадать легко, и не только по ответу на сообщение, который моментально прилетел обратно, но и по графику, которого придерживался этот человек: «Тебя понял. Все идет согласно плану». Он тут же погасил экран и хотел бы спокойно выдохнуть, но вдруг по спине россыпью прошлись мурашки, как будто кто-то сверлит его пронзительно долгим взглядом. Кадзуха тут же сглотнул и резко обернулся — никто на него не смотрел, да и некому было: Хэйдзо всё еще тихо посапывал и что-то неразборчиво бормотал во сне. Он вновь негромко вздохнул, прикрыл от усталости глаза, почуствовав, как внутри у него клокочет буря и как разрываются преследовавшие его мысли. Кадзуха сейчас хотел просто от них сбежать, закрыть уши и погрязнуть в бесконечно темной полосе молчания. Неожиданно из-за спины прозвучал тихий, чуть грубоватый голос. В нем уже не слышалось той игривости, что раньше, и до боли он был знаком парню: — Ты кого-то скрываешь от меня, Кадзуха? — и тут же послышался шорох одеяла, тело сковал страх. Хэйдзо не спешил, будто специально тянул злосчастные секунды, ожидая того, как поведет себя Кадзуха — его малахитовые глаза с победоносным интересом вглядывались в каждое движение. — Признай это. — Хэйдзо… — смог лишь произнести он, поджимая губы. — М-м? — потянул он, и в эту же секунду руки детектива легли ему на плечи, прошлись по ключицам, будто выводили узоры, его пальцы, а затем последовал мягкий поцелуй. — Или ты намеренно стремился его показать? Признай ведь, что в любом случае лгал мне, лисёнок. — Прости. — Не скажешь кто это? — детектив накрутил на палец его прядь волос и точечными поцелуями прошелся по шее. — Зачем ты это делаешь? — вслед за его действиями последовал вопрос. — А разве ты и сам понять не можешь, лисёнок? Я лишь хочу прояснить между нами недопонимания. — он хитро усмехнулся и произнес чуть самоуверенным и леденящим душу голосом. — Кто это был? Ты сам говорил, что у тебя нет никого. Лгал мне. — Прости. — всё еще повторял Кадзуха, а взгляд его устремился в одну точку. — Лисёнок, ты что-то от меня скрываешь? Я верю, ты продолжаешь меня также любить, как и прежде, и я вижу это. Но неужели… нет, не стоит обращать на это внимание. — детектив резко переменился в лице, нацепив на себя маску холодности и грусти. — Я покурить. Резко исчезло из груди все тепло, которое до этого момента грело душу, прикосновений больше не было. С тяжестью поднялся Хэйдзо, глазами, в которых холодно отражался сам Кадзуха, он бросил короткий взгляд на балкон, а затем на парня, и, без слов взял со стола со стола пачку сигарет, вышёл. Протянутая в его сторону рука быстро опустилась, сжалась в кулак, как и сжалось от разрывающей боли сердце, стало пусто. Голову тут же заполонили прижившиеся мысли: «Он тебя больше не любит. Больше не нужен ему такой лживый человек. Ты навечно скован одиночеством». В горле застрял противный ком, и он еле держал себя в руках, что не ударить себя, чтобы не разбить об стенку этот злосчастный телефон или ещё лучше, не навредить Хэйдзо. — Он обязательно простит меня. — сквозь зубы произнес он, изгоняя прочь надоевшие мысли. — Мы много раз не сходились во мнениях, и он всегда прощал мне все. Он любит меня… любит… по-настоящему. А я… прости, Хэйдзо. Я не мог по-другому… — Ты теперь не заснешь, так? — он стоял в балконном проеме, скрестив руки на груди, ухмыляясь. — Что ты там не мог по-другому, лисёнок? — Пожалуйста, забудь, Хэйдзо. — Кадзуха поднял на него презирающий взгляд, который, скорее, был направлен на того, кому был подвластен. — Я слишком эгоистичен. — Лично меня все в тебе устраивает, и эта твоя сторона совсем мне привычна. — он прошел мимо него, прихватив одежду, валяющуюся на кресле, и вышел в коридор, где послышался звон ключей. — Я скоро вернусь. В эти моменты не желаешь ли ты побыть один? И не злюсь я, — заглянул он вновь в комнату, — не переживай так. Через минут пять хлопнула дверь, и квартира погрузилась в молчание, даже за окном стихли крики и смех людей. И куда можно пойти в этот час? Кадзуха ту же соскочил с кровати и побежал в сторону балкона, откуда тянуло запахом табака. И только он собирался выглянуть в окно, как сердце пронзило обжигающей болью, в ногах он почувствовал слабость, перед глазами все помутнело так, что невозможно было разглядеть даже собственные руки. Парень сполз по стене и глубоко вздохнул, чувствуя, как в легкие проникает ночной прохладный воздух, как ласкает он глотку. — Я так был глуп, — шептал, — забыл ведь, что мне нельзя испытывать малейшее психоэмоциональное напряжение… — Кадзуха не мог двинуться, все его тело бессильно сидело на холодном полу балкона. — Правильно ли я поступил?.. — Не поздно ли об этом думать? Ты убийца, пути обратного нет. — сзади он почувствовал пронзительный взгляд, который разошелся по спине холодным потом, мертвенно-бледные руки зажали шею. — Ты знал, на что идешь, Кадзуха. Ты знал, с чем столкнешься. Ты всё знал, но отвергал это! — Уйди… — он прикасался к пустоте, которая оплела его шею. — Уйди от меня прочь! — Гниль. — вновь шептал игривый голос. — Ты сам себе помочь не сможешь, сколько не пытайся. Ты уже проиграл. И тут же растворилось все в тишине ночи. Сколько прошло времени, он не понимал. Сердце покрылось коркой пустоты, заполнить которую он пытался лишь заботой Хэйдзо. Как же смешно, насколько он от него зависим; смешно от того, что ему не хочется ничего менять в себе; от того, как ему сейчас плохо. — Чертово ничтожество, которое отчаянно губит себя. — рассмеялся он тихо. — Сам себе помочь не могу и не хочу ничего менять. Правда все это. Уткнувшись лицом в колени и погрузившись в раздумья он не заметил, как тихо скрипнула входная дверь и то, как шагами к балкону приблизился Хэйдзо, вновь облокотился на косяк, усмехнувшись себе под нос. — Заставил ты меня побегать, лисёнок. — его дыхание было сбивчиво. — Все же как-никак три километра. М-м, а ты чего тут расселся? — он с любопытством наклонился к нему, а малахитовые глаза сверкнули в темноте, отражая свет улиц. — Чувствуешь себя плохо? — Отъебись… — к горлу подступила боль, когда он понял, что только что произнес. — Умоляю, Хэйдзо. — И как я могу уйти, когда ты тут страдальчески расселся? — вздохнул детектив. — Чтоб через минуту сидел на кухне. — и ушёл.

***

Он, что-то насвистывая себе под нос, разливал по бокалам вино, которое откопал в самом глубоком углу шкафа — сам же никогда не любил пить, в то время как Кадзуха, поджав нижнюю губу с глубоким чувством вины разглядывал цветы, что принес с собой Хэйдзо: яркие, словно огненные гладиолусы, по бокам украшенные колосками, и вся эта композиция была обрамлена прозрачной пленкой и рыжей лентой. — Зачем ты это сделал? Зачем ради меня бежал так далеко?.. — все ещё недоумевал Кадзуха. — Я ведь… — Ты когда-нибудь эту тему перестанешь поднимать, лисёнок? Аж тошно слушать уже. — не выдержал Хэйдзо. — Прости, сорвался. Два бокала с вином стояли друг на против друга, как и они сидели, не решаясь что-либо произнести. Все ещё загнанный собственными мыслями молчал Кадзуха, не решаясь притронуться к Хэйдзо, молчал и тот, пальцем проходясь по кромке бокала. — Я может чего надумал лишнего, в конце концов ты имеешь право на тайные переписки и личную жизнь. — он взглянул на него исподтишка, ненадолго останавливаясь на его глазах, таких кровавых и словно молчащих. Стул тихо скрипнул, а вместе с ним встал Хэйдзо, подходя к тому, кто сейчас, казалось, зароется в невидимую землю от того, насколько чувствовал себя ничтожным, от того, что чувствовал, как боль прижимает его к полу. И тут же тепло коснулось его щек, чуть приподняли голову вверх пальцы мужчины, а голос властно произнес: — Не смей отворачиваться. Бокал, что был у него в руке, в момент оказался опустошен, а глаза с каким-то хищным взглядом посмотрели на Кадзуху, и тут же Хэйдзо наклонился к нему, целуя; холодный алкоголь оставил вкус на языке, обжег горло и за всем этим последовало расслабление: по ногам и рукам прошлась дрожь. Теперь свободная рука, которая ранее держала голову парня, скользнула к его шее и вниз, отчего тихо замычал Кадзуха, пытаясь противостоять напористости мужчины. Но тот лишь сквозь поцелуй прошептал: — Отдайся мне. И вновь он коснулся Кадзухи, не давая ему опомниться. На столе стоял одинокий и пустой бокал, склонили головки прекрасные гладиолусы, а они, словно двое юных мальчишек, целовались, так, будто испытывали эти эмоции в первый раз, и теперь готовы были умереть, лишь бы не расставаться. — А разве я уже не принадлежу тебе? — игриво произнес Кадзуха. От недопониманий не осталось и следа, только осадок, что залег на дно глубокого сосуда души.