Ad aeternum

— Куда на этот раз поутру собрался ты? — ни свет ни заря, а детектив уже стоял в коридоре, обуваясь и накидывая на себя серый пиджак, в боковом кармане которого, по обычаю, лежала полупустая пачка сигарет. — На часы я успел посмотреть, даже не спрашивай. — прервал его Кадзуха, стоило мужчине открыть рот, — шесть утра. — Лисёнок, мимо тебя и правда даже мошка не пролетит. — усмехнулся, но в ту же секунду за запястье его взял Кадзуха, пальцем незаметно нащупывая пульс. — Я повторюсь: куда ни свет ни заря ты пошёл? — легкое волнение — так говорило сердце Хэйдзо, но внешне он оставался спокоен, правда, с присущей ему игривостью в улыбке и взгляде. — Мне нужно заехать в ОМВД по делам полиции. Капитан сказала, что для меня, как следователя, подкинули новое дело. — он отвел глаза влево и чуть одернул руку. — Беспокоиться не стоит тебе, я вернусь вечером. И тут же хлопнула входная дверь, и простыл след его, остался лишь приятный аромат парфюма, что, словно нить, тянулся по всему коридору и уходил далеко-далеко, туда, где не сыщет по этому следу его никто, туда, где он потеряется навсегда. И даже его собственные собаки-ищейки не отыщут его растворенное в неизведанном пространстве мира тело. К слову об ищейках, кажется, Хэйдзо что-то упоминал о них в записях блокнота, поэтому, не раздумывая, Кадзуха направился медленным шагом к его столу, где лежали заветные записи детектива, подписанные интереснейшим образом: о деле кукловода, и, отыскав, вышел на балкон, не забыв прихватить с собой телефон. Приятно обуяло тело мягкое тепло солнца, от удовольствия захотелось прикрыть глаза и вновь ощутить себя маленьким ребенком, примерно, пятилетним, когда он гостил у бабушки в деревне, по утрам убегая погреться под таким же благодатным солнцем, которое казалось ему таким родным и приятным, словно снизошедшим с небес божественным светилом. — Сначала детство, — смешок, — а дальше сплошной ад. Внизу промелькнул знакомый силуэт и, будто крадясь, попытался скрыться за углом дома, лишь раз обернувшись на окно, где положив руку на ладонь, с улыбкой глядел на него Кадзуха. Кажется, тогда и движения его стали уверенные, будто не было секунды назад той таинственной походки. — Лжешь ведь. — тихо проговорил под нос Кадзуха. — Хотя, меня, вроде, не подозреваешь или не хочешь? Те слова о кукловоде тем более я слышал не раз во время секса. — он пожал плечами и открыл блокнот, из которого тут же выпала небольшая бумажка, которую парень успел вовремя схватить, пока та не улетела в окно. — Вопрос не имеет смысла, — начал читать он, — это не загадка. Загадка это ХХХ и дальше — ответ. Повертев лист и удостоверившись, что ценности он больше не имеет, приступил непосредственно к изучению блокнота, где все те же схемы на схемах, каракули на каракулях были помечены основные события и взаимосвязь между ними, но не было главного — его. Щелк — сделал он фото страницы, потом еще одной страницы и ещё — пока в телефоне его не образовалась ценная картинная галерея из пометок и перечеркиваний. — Глупость, сказанная тобой, и правда оказалась глупостью. «Ты — мой главный подозреваемый», ха-ха, шутить ты всегда умел так, будто шутка твоя была истинной. Только вот, что-то все же не дает мне покоя, детектив. — он всмотрелся в страницы блокнота. — Однако полезно жить у тебя под боком, не буду скрывать этого. В телефоне высветилось одно новое уведомление, и тут же раздался звонок, на экране высветилось имя его друга, пожалуй, единственного оставшегося, да и кроме него и долбанной рекламы, кто бы мог звонить ему? — Слушаю тебя. — спокойно произнес Кадзуха, зажимая телефон меж плечом и ухом и продолжая листать страницы блокнота. — Если коротко, — послышался воодушевленный голос, — у меня в работе прогресс нарисовался. Бобы клещевины, если получить из них касторовое масло без примесей рицина, можно в принципе использовать в быту, так? А если отменить этап прессации плодов клещевины и термической обработки, м-м-м. — И что в итоге? — перебил он его. — Либо отсутствие признаков реакции по действию на организм, либо видимое влияние на ткани, ведь рицин, добываемый из плодов клещевины, препятствует образованию пептидных цепей, следовательно и белков. Из-за разных рН среды, возможно, белочные мембраны клеток, образующие ткань, как раз-таки лопнут, и наступит скоротечная смерть человека. — Иногда я не понимаю: ты работаешь на благо государства или все же стоишь к ним спиной? — лениво пробормотал Кадзуха. — Я работаю на себя любимого. Мне собаки там сидящие совершенно не важны. Пусть пасть свою не суют в мои исследования. — злостно прошипел. — Один раз пришла с проверкой какая-то пиранья с верхушки по контролю за наркотиками, спрашивала о моих исследованиях по некоторым тяжелым психотропным веществам. Забрал папку мою и до сих пор, сволочь эта, не вернул, хотя ходил я к ним просить, отказали, суки. — выругался. — А, заболтался я чутка, хе-хе. Ты-то как поживаешь? Удовлетворил и тебя, и его мой новый подарок в роли убийцы? — Рицин растворен? — Все как ты и приказал, — в трубке послышался смешок. — Действие даже такого сильного яда ослаблено, то есть при его получении я не до конца использовал нужную температуру при термической обработке, вследствие чего слабая примесь рицина осталась. Надпись я сделал из него, сквозь трехслойные латексные перчатки пройти не может, но меры безопасности, я надеюсь, ты соблюдал? Бумага пропитана изотоническим раствором, в ней опасного нет. Твой план в чем состоял? — Дурак, снова не слушал или забыл? Какие на этот раз припас отговорки? — Ты ведь мою работу знаешь, значит забыл, хе-хе. К слову, давай дальше. Я слушаю вас, господин убийца. — Как рассуждать о ядах ты горазд хоть сутками напролет. Если коротко, то план довольно прост — отвести от меня подозрения, если таковые имеются. — Ты думаешь, что он все еще не знает, что ты убийца человека? — уверенно произнес голос в трубке. — Я в этом сомневаюсь. Твой «муженек» детектив в конце концов. — Я проверил и продолжу это делать, не беспокойся и не лезь, просто исполняй то, что я скажу. Тем более, что ему непросто будет осознавать покушение на его жизнь от моего лица. Теперь к главному: у него нет ответа ни ко второй, ни к первой загадке, думаешь стоит посылать третью? — Тьфу, блять, а нафига я тогда старался для тебя, м-м? — возмущенно запнулся он. — Либо сейчас, либо никогда. Ему труднее будет выйти на твои следы, если он будет до ночи загружен поиском. Или ты этого опасаешься? — Да, — с тяжелой болью в горле сглотнул Кадзуха, — я видел, как он днями и ночами сидел над «идеальной стратегией» убийцы и достиг в этом успехов, не спорю, но… — Но ты настолько от него зависим, что не хочешь допустить реального переутомления. Ты настолько путанный, Кадзуха: сам сотворил подобное, чтобы проверить на верность своего муженька, видите ли, ему страшно было, что тот его бросит, и теперь сам не хочешь допустить того, чтобы он старался над эти делом. Тебе поговорить с ним невмоготу? Нет, Скарамучча, давай мы проверим его на «подлинность» и что для него важнее — работа или я? Ты нафиг психологом пошел учиться? — Забываешь, что на психолога идут такие же, как и я, травмированные люди, которые пытаются решить свои проблемы за счет других людей. Редко встретишь здоровых «помощников». — спокойно произнес Кадзуха. — И прекрати былое вспоминать: посадят меня, сядешь и ты как сообщник. — Ох, чёрт, куда же ты меня втянул… — Обратного пути нет, Скарамучча. Повторяй это три раза в день и все будет у тебя хорошо. — с насмешкой подытожил. — Кинь фото загадки, остальное — мои заботы. И пакуй чемодан, тебе скоро в отпуск. — Идиот. — с раздражением закончил и бросил трубку. Блокнот Хэйдзо в скором времени лежал так, будто никто до этого его не трогал, даже бумажка осталась в том же положении, среди кучи листов и надписей, там, где её место и было. Парень потянулся, раз пять прошелся взад-вперед по комнате, разминая затекшие ноги да руки, а потом уставился в одну точку, остановился и задумался. Солнце недавно встало из-за крыш соседних домов и теперь рассеяно стелилось по полу. День обещает быть жарким, говорили синоптики еще вчера, кажется, даже аномально — а от машин и дорог становится ещё теплее, так что волей-неволей, а ему придется прятаться в тени старых зданий стройно проносящихся мимо улиц. Если так подумать, то затея прогуляться была не самой плохой, пускай сейчас Кадзуха с мудреным видом рассматривал схему метро, пытаясь разобраться в этих пересечениях станций и линий. Однако вместе с этими в голову ему приходили довольно заманчивые идеи, и нет, это не совершить что-то извращенное в метро в час пик, скорее, новые игры, в которые можно сыграть с детективом. Мысли всегда преследовали его невовремя, но это больше его особенность, и недостатком он это не считал. Направляющийся в центр города состав прибыл примерно через минуту, и стоявшие по краю ограничительной линии на платформе пассажиры расступились перед открывающими дверьми, пропуская выходящих, суетились, заходили и привыкшие к такой постоянной рутине садились на свободные места, где каждый занимался своим делом: кто отдыхал, кто рисовал и читал книгу, слушал музыку или глядел в окна, где редко проносились белоснежные огни фонарей и тут же оставались позади, уносились мимолетные красные огни, потом все окрашивалось белоснежные цвета от люстр станции: — Станция Академическая. — вещал давно знакомый голос, терпеливо ждал несколько секунд и продолжал: — Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Ленинский проспект. Иногда в перерывах сообщал о безопасности и вежливости в отношении других пассажиров, и вновь все менялось по новой, словно круговорот. Медленно качался состав по рельсам, слышался скрип колес и чувствовался, как разгоняется он и вновь замедляет ход, пока Кадзуха наконец не прибыл до нужной ему станции, чтобы пересесть на другую ветку и там, проехав еще чуть-чуть, наконец по переходам добраться до нужного места, точнее, конкретного места нет, на сегодня в планах простая прогулка по памятным местам. Летнее солнце золотило асфальт, дороги и тянущиеся по ним машины, окна зданий, пробиваясь сквозь редкие кучевые облака, которые, словно мягкий клубок ваты, плыли по небу; сплошным потоком шагали люди по Тверской улице, слепили глаз ювелирные витрины на нижних этажах сталинских громадин, фасад которых устремлялся словно ввысь к лазурно-голубому небу, где нередко пролетали птицы, свободно взмахивая крыльями. И правда, живут ли все люди в клетке, и только им, птицам, дозволено чувствовать настоящую свободу; неужели только им неведомо слово запрет? При рождении, нам отрезают наши белоснежные крылья, тем не менее внушая, что они есть у нас, есть и всегда будут, и никто — абсолютно никто — не посмеет эти крылья у нас отнять. Но почему-то мы не летаем, почему-то смотрим в небо и думаем: а как же там живется на свободе? На повороте свернув в Столешников переулок, будто следуя зову своей души, Кадзуха прошел мимо небольших белоснежных домов прямо туда, где однажды же ступила его нога, где однажды залегла в душе тяжелая ноша эмоций и где однажды он встретил того, кого мечтал увидеть всю жизнь рядом. И если он не помнил, помнило его сердце, что тут же пропустило серию взволнованных ударов, когда он подошел к тому месту, столь напоминающему ему о прошлом.

***

Тяжелая музыка и громкие крики, пляски людей, сегодня даже не сосчитать какая кружка алкоголя оказалась в его организме, точно знал Кадзуха одно — ему снова больно, снова те, в которых он верил, оказались кучкой лживых шавок; снова разбивались на осколки его желания, как в мыслях разбивался бокал очередного алкоголя, который он хотел с силой сжать или разбить об стену. Но почему-то он продолжал терпеть, сдерживая внутри себя все накопившие за этот вечер чувства горечи, что комом застряли в глотке. Снова громкая музыка и крики. Перед глазами все мутнеет и не слушается собственное тело: сколько он уже выпил? — Хэй, а ты симпатичный. Может познакомимся? — он слышит чей-то голос, такой насмешливый, но при этом успокаивающий и ласковый. — Кажись, ты перепил… бедняга… Рука Кадзухи потянулась к бокалу, и тут же все он выпил до дна, с опустошением смотря на подсевшего к нему человека, правда, все настолько плыло перед глазами, что понять, кто перед ним было трудно. Резко закружилась голова и подступила к горлу тошнота, а попытавшись встать на ноги, Кадзуха чуть не упал: ватные конечности еле поддавались контролю, весь мир для него словно превратился в одну мутную картину, где неразличимы были лица, где все сливалось в единое цветное пятно. — Сука. — выругался он, облокачиваясь на барную стойку. Все его слова заглушала музыка, и только незнакомый человек, который подсел к нему недавно, слышал все ясно, усмехался себе под нос и потирал переносицу. — Давай я помогу тебе. — человек подхватил Кадзуху под руку, что-то прошептал ему на ухо, перекрикивая музыку, и повел в сторону уборной. — Ты совсем уж пьян. И что же сподвигло тебя, такого молодого парня, так напиться? — Отъебись. — огрызнулся. — Хоть сколько лет тебе, м? — с насмешкой уточнил человек. — На вид же молодняк совсем. — Восемнадцать. — сухо прошипел. Холодная вода из-под крана хоть чуть-чуть, но привела в чувство Кадзуху, и сквозь мутную пелену он наконец смог разглядеть человека, что так милостиво привел его сюда и даже повозился, чтобы он пришел в себя: это был парень, примерно на три года страше него, может, даже чуть больше, с завязанными сзади в жидкий хвост волосами цвета махагон и двумя симпатичными родинками под глубокими малахитовыми глазами, губы его были растянуты в улыбке, а руки сложены на груди. — Тебе уже лучше, это радует. — он приблизился к нему, осматривая лицо. — И правда, личико у тебя смазливое. Предложу еще раз: может познакомимся? — Тебе это зачем? Извращенец что ли? — отвернулся от него Кадзуха. Интересно было то, что на весь бар было всего две кабинки уборных: для мужчин и для женщин, поэтому если Кадуха хотел сбежать, то у него бы это не вышло, ведь его новоиспеченный знакомый встал возле входа и потянул замок. Щелкнула дверь, а на его лице возникло хитрое выражение. — Не волнуйся, приставать не буду, иначе штраф потребуют за сто тридцать третью главу УК. — рассмеялся он, увидев, как Кадзуха прижался к противоположной стене, все еще покачиваясь и еле стоя на ногах. — Видишь ли, я такой человек, что если мне что-то приглянулось, то я хочу заполучить это любой ценой. Ну и чего так глядишь на меня? Кадзуха и правда с подозрением смотрел на него, и в его глазах недобро отражался золотистый свет от люминесцентных ламп. Сейчас он был словно дикое и недоверчивое животное, от этого незнакомец лишь сильнее улыбнулся, громко выдыхая и облокачиваясь на дверь. — Хэйдзо. — представился он. — Дальше дело за тобой. И только он отвернулся, только собрался повернуть замок и выйти, как за спиной его послышался упрямый голос: — Кадзуха. — он опустил глаза вниз и вновь посмотрел на нового знакомого. — Доволен? — Ещё бы. Кадзуха значит… приятно познакомиться. — Хэйдзо собрался все же уйти, а ведь видел, как тяжело было парню и не только от алкоголя. — Постой. — голос задрожал, а протянутая рука застыла в воздухе; Кадзуха сделал шаг на встречу ему, затем еще один, пока не покачнулся он, пока ноги его не стали ватными и пока он не упал прямо в объятия Хэйдзо, который вовремя успел его подхватить. — Совсем на ногах не стоишь. Куда же ты пил так? — Останься. — и зачем он это сказал? Но ему хотелось, чтобы хоть кто-то сейчас побыл рядом, хоть кто-то заполнил пустоту внутри него нежным теплом или хоть кто-то выслушал его и поддержал. Как давно он держал все в себе, как давно лелеял надежды быть услышанным и понятым. Внутри все сжималось, дрожали руки и прерывисто было его дыхание. — Упрямый волк превратился в смирную овечку. Видимо, проблема серьезная у тебя. Хочешь поделится этим с незнакомцем? — Да мне уже… плевать на все. — Кадзуха поднял на него глаза полные боли и прошептал: — Я просто снова был слишком наивен, вверяя судьбу людям, хотя знал, что однажды мне принесет это боль. Все всегда когда-нибудь сделают мне больно и отвернутся от меня. Мир другого преподнести не может. Он просто насмехается над таким, как я, — слабым и беспомощным, тем, кто с детства нуждается в заботе и тепле, постоянном внимании. — на глаза навернулись слезы, руки сжались в кулак. — А я снова поверил, что может быть жизнь поменяла отношение ко мне и преподнесла ту самую верность, о которой… так мечтал… — Несчастный ты парень. — Хэйдзо погладил его по макушке. — Не стоит грустить от того, что из твоей жизни исчезли люди. Значит они были не нужны, это ведь к лучшему? На смену им придут куда вернее, которые останутся с тобой до конца жизни, поверь мне, Кадзуха. — Уже ничему не хочу верить… — сквозь стекающие по щекам слезы шептал он. — И даже сказанные тобой слова — ложь. — Простой пример самовнушения. — с усмешкой ответил Хэйдзо. — Ты доверил мне частицу себя, а значит мне теперь нужно бережно ее хранить? Я исполню это, приму ответственность за твои мечты о верном человеке. Буду верен тебе до конца. — И откуда ты вылез такой идиот? Использовать меня хочешь? Я тебе никто, чтобы тебе так со мной стараться! — прикусил нижнюю губу Кадзуха и отстранился, через силу сглатывая. — Мы совершенно незнакомые люди, поэтому тебе совсем нет смысла помогать мне. — Ты разве забыл, что я тогда говорил тебе в баре? — усмехнулся Хэйдзо. — Забыл. — отозвался. — Разреши остаться с тобой до конца. — не лживые ли это слова? Не льстивый ли перед ним человек, что так «великодушно» остался с никому не нужным бездомным щенком, лишь бы вдоволь наиграться и выбросить? Но в этом черством мире он был словно единственный луч надежды, за который Кадзуха всем сердцем ухватился.