Ad aeternum

Сквозь арки медленно качающихся деревьев, мимо серых пятиэтажек, от которых в полумраке исходил свет, скрываясь от падающего на них света фонарей и вслушиваясь в разговоры прохожих, шли они, держась за руку; сплелись их пальцы, и медленно в груди отбивало удары сердце. Легкие переполнял прохладный воздух ночной Москвы, в котором смешались тысячи частиц от выхлопных газов и заводов, откуда-то тянуло сыростью и влагой. Однако по словам Хэйдзо, совсем рядом здесь находился парк, а рядом с ним река Химка, откуда был вид словно на новый мир, если сравнивать со здешним местом. Рассказывал, что частенько в детстве протягивал руку и смотрел сквозь пальцы, будто хотел оказаться в другом мире, хотел выбраться из мрака реальности туда, в город огней и зданий, где ему найдется место. — Но что в итоге… — вздохнул мужчина, продолжая. — Пожалуй, детские мечты — самое дорогое сокровище взрослых. С замиранием сердца я вспоминаю тот момент и свои мысли. И знаешь, не скажу, что мне тошно от того невинного себя. — он приподнял уголок губ и рассмеялся. — Тогда я думал: сбегу в мир взрослых и буду счастлив, что все будет иначе, ведь он так манил меня. Все дети мечтают вырасти быстрее, но верно говорят им взрослые — дорожите этим. Не было ничего счастливого на том берегу. Не было там свободы и места для меня. Такая же черствая и серая реальность, как и здесь. — он посмотрел на ладонь и сжал её в кулак. — Стало только все в разы сложнее. Мечты, разбиваясь, исчезают из нашей жизни, и мы делаем выбор — плыть по течению, чтобы иной раз не сойти с ума от собственных мыслей, ведь «тот берег» состоит из постоянных испытаний, он безжалостно отбирает годных ему, остальных же… — Невинное детство… — потянул Хэйдзо, придаваясь ностальгии по тем годам, когда он был еще счастлив, если так можно сказать про него. — Я ведь особо не упоминал про него? А… нет, года два-три назад чуть-чуть рассказывал, когда ты поинтересовался. Вот только, помнишь ты? — Кадзуха молча помотал головой, опустив глаза и сглотнув. — Нет? Хех, значит… хочешь ли ты послушать всю историю заново? Хэйдзо отпустил его руку, пройдя на два шага и вновь повернувшись к нему лицом, улыбнулся. — Мы на месте. Перед ними растянулась детская площадка: брусья и песочница, качели и небольшая горка — и что радостно — совершенно пустая. Рассеянный белоснежный свет падал на нее от близ лежащих домов, в остальном освещения как такого не было, только в конце этого небольшого проема между домами тускло мигал через раз высокий фонарь. Будто почувствовав себя прежним ребенком Хэйдзо расставил руки и вздохнул полной грудью, тихо шепча себе под нос: — Я снова здесь… мама. — Хах, теперь я вспомнил. — вдруг усмехнулся Кадзуха, прислоняя ладонь ко губам и прищуриваясь. — Твоя мать ведь… — Пойдем-ка за мной. — перебил его Хэйдзо и, сложив руку за спину, зашагал в сторону самой дальней горки, кое-как попадающую под свет фонаря. В кармане брюк он нащупал телефон и крепко сжал его в руке, на лице застыла страдальчески-счастливая улыбка. Кадзуха шел следом, что-то явно пытаясь вспомнить о том, моменте, и, казалось, когда воспроизводил в голове те самые отрывки его давнего рассказа, хмурился и с тоской поглядывал на мужчину. Забравшись по небольшим ступеням горки наверх, Хэйдзо включил фонарик телефона и осветил исписанную каракулями и детскими надписями крышу, под которую они, к удивлению, ещё помещались, и в поисках чего-то оглядел её. — Да, даже время пожалело тебя. — он остановился на кривой, написанной черным маркером надписи — его имя, и провел по ней рукой, сухо рассмеявшись. — Будто вернулся в прошлое. — Здесь ведь ты прожил всё свое детство? — Кадзуха внимательно следил за ним. — И эта надпись что-то означает? — Конечно. Это и правда мой бывший дом. — он кивнул в сторону серой длинной пятиэтажки, стоявшей перед ними в темноте ночи. — Здесь я провел все свое время, ходил в школу и жил с матерью. А эта надпись, — глубоко вздохнул он и вновь провел по ней рукой. — Нет, пожалуй, я лучше начну с того, с чего все началось. Иначе нет логической цепочки. Ты ведь не против? Кадзуха в это время уселся на прохладную поверхность горки, подогнув колени и обняв их руками, и тусклым кровавым взглядом смотрел на мужчину, медленно мотая головой, будто погрузившись в свои думы. — Ещё когда я был мелким, года три, если память не подводит, то, как часто это бывает, отец ушел в другую семью, оставив меня вдвоём с мамой. Тогда, эта женщина постоянно рыдала и винила и себя, и его за то, что между ними произошло, мечтала даже отомстить ему или всеми возможными способами вернуть. Год спустя после всех этих истерик она наконец обратила взор на меня, и в голове у этой женщины что-то резко переклинило. На фоне стресса и тому подобного, конечно, рано или поздно это произошло бы. — он усмехнулся. — Ну а я был вольным мальчишкой, что ей тут же это не угодило. Говорила, что видела во мне её бывшего мужа, что я был так похож на него, и поэтому стал его заменой. — в горле запершило, а рука сразу же потянулась к карману. — Кадзуха, позволишь сигаретку, чтобы перебить противное чувство в груди? — … ты ведь пытаешься этим снять стресс? — повисло недолгое молчание. — В общем, делай, что хочешь, по крайней мере сейчас… только смотри, чтобы дым на меня не шёл. Кадзуха понимал его, ведь сам иногда запивал боль и муки сердца алкоголем и знал, конечно, что привычка эта довольно плохая, знал, что хорошего в этом явно ничего нет, но все равно ослушивался. Просто не видел смысла в долгой жизни, так зачем, позвольте же, бережно хранить себя все годы, если живем мы лишь раз и жизнь эта для него будет коротка? В ином случае, если судьба преподнесла ему долгую тропу мук, он скорее покончит с собой, нежели продолжит дальше страдать. Ведь даже тот, кто сейчас стоит напротив него — он знал — принесет однажды гнетущую боль. Конечно, Кадзуха не раз и не два задумывался над тем, что эта мысль — и есть тот фактор, который приносит ему одни лишь страдания, приносит и то, что всеми силами он пытается опровергнуть это, как и всеми силами в глубине души пытается сохранить. Ведь иначе просто быть не может… Поэтому он сейчас никто иной, как убийца: чтобы полностью отпустить ту самую мысль о неверности, он готов даже пойти на то, чтобы обмануть и ничего не сказать любимому человеку, готов отказаться от всего, лишь бы понять, что кто-то и правда навсегда останется с ним. Парень сжал руки на макушке и сильнее зарылся лицом в колени. Сказать по правде, сейчас он хотел бы вернуться в те времена, когда он был свободен от всех этих мук и навязчивых мыслей, которые теперь неустанно следуют за ним, которые стали частью его самого. «Не стоит ни о чем жалеть, Кадзуха» — обращался он к самому себе. — «Ты все равно в скором времени ******, если уж игра пойдет не в твою пользу. И все же, пожалуйста… помогите мне понять, когда я свернул не на ту тропу? Мной ведь руководили мои мысли… или я сам принял это решение? А дальше по принципу последовательности я…» — Спасибо тебе за понимание, лисёнок. — Хэйдзо бесцеремонно потушил сигарету об один из столбов, на который опиралась крыша. — Прости, что так неожиданно. Я продолжу. — он сильнее вжался в стену горки и прикусил губу, невольно касаясь прядей волос и проходясь по ним ладонью. — Она часто гладила меня по голове, обнимала и говорила, как я ей дорог. Но я никогда не был её сыном, по правде говоря. Постоянная гиперопека с её стороны жутко мне надоедала, и с течением времени я все больше стал сбегать из дома, хотя знал, как моя мать от этого могла страдать. Ведь она «нуждалась» во мне, а я был тем, кто «навсегда» останется с ней рядом. По крайней мере такие надежды кишили у неё в голове, хах. Бесит все это… Хотя, уже ведь не важно, что было — то прошло. Тем более её как три года уже нет в живых, зачем ненужными мыслями забивать себе голову…? — Ты скучаешь по ней? — У Хэйдзо в этот момент и правда был скорбящий взгляд, направленный в сторону окна, где раньше они вдвоем жили. — Конечно, она ведь как-никак дала мне жизнь. Нужно… просто быть благодарным своим родителям. Иначе, сейчас бы я не стоял тут с тобой. Хотя это только выбор самих детей. Ведь им жить с этим чувством всю жизнь. — от этих слов Кадзуха опустил взгляд, тяжело вздохнул, но промолчал. — Что ж, а дальше банальная жизнь подростка: я часто стал пропадать, гулял с девушками, которых мама оскорбляла как могла, говоря, что они недостойны меня, поэтому я часто ссорился и с ними, и с ней, и в итоге снова сбегал и оставался в полном одиночестве. Хотя, даже девушки во мне, и правда, не видели меня. Для них я как развлечение или, бывало, существовал для вида, поэтому и за личность они меня не принимали. Поэтому однажды, когда мне было совсем плохо, когда осознал, что в этом мире для всех я лишь «кто-то», я сбежал на эту площадку, забился в этот угол и долгое время мокнул под дождём. — Хэйдзо сразу же посмотрел на надпись и тихо рассмеялся. — Так значит эта надпись была сделана в то время? — догадался парень. — Верно. — И здесь ты написал своё имя в знак настоящего себя? — Именно так. Я пообщел себе, что если найду человека, который увидит во мне личность, а не кого-то удобного и нужного ему, то просто запишу рядом. Знаешь, как дети в детстве пишут Маша плюс Саша, ха-ха. — Ребячество. — рассмеялся Кадзуха в ответ. — Это ведь еще пережитки детских травм от гиперопеки матери. Они плотно укоренились в твоем характере до сего момента, взять эти же кусочки инфантилизма, иногда всплывающие наружу. Но мне в тебе это только нравится, Хэйдзо. Ты не занудный взрослый, каких везде полным полно. Так, значит, ты позвал меня сюда, чтобы поделиться этим, и…? — Написать. Конечно. — улыбнулся. — Ты переехал ко мне, значит теперь мы воссоединились до конца и я могу доверить тебе это обещание. — Не боишься, что я не тот, кто нужен тебе? — привстал Кадзуха и мягко положил ладонь на щеку Хэйдзо, прищуриваясь и разглядывая малахитовые его глаза. — Да даже если не тот, ведь тебе дорога та часть, где я и есть я. Это ценнее всего для меня, мой милый лисёнок. — их губы соприкоснулись в долгом поцелуе, от которого по спине проходили мурашки, от которого перехватывало дыхание. Стучало в груди сердце, когда рука Хэйдзо неожиданно прошлась по спине и оголила нижнюю её часть, приподняв футболку. — Хочешь трахнуть меня прям здесь? — прерывисто дыша, прошептал Кадзуха. — А что если так? — он снова поцеловал его, сильнее прижимая к себе. Приятное тепло расходилось по телу и рвалось наружу. — Всё-всё, давай заканчивать. — резко оторвался он, целуя последний раз в нос. — Хэйдзо!.. — Хе-хе, много хорошего вредно. — он всклочил волосы на его голове, потрепав по макушке, и склонился ближе к уху, прошептав: — Лисёнок, поверь, ты самый дорогой для меня человек в этом мире. — Не говоришь ли ты мне это сейчас от ощущения пустоты в груди? — пальцы парня прикоснулись к телу, где взволнованно отдавало удары сердце. — Ведь эти слова… — Ни в коем случае не ложь. — он положил руку поверх ладони Кадзухи, — Ведь ты сам ощущаешь это. Как сильно оно рвется к тебе, хе-хе. И так быстро стучит, когда ты рядом со мной. — Я уже забыл, какой ты романтик. — горько усмехнулся Кадзуха и зарылся в его объятия, уткнувшись лицом в плечо, на котором остался легкий запах табака. Все эти секунды, что парень был рядом с ним, сильно резал нос этот противный аромат, но ни разу он не захотел отстраниться, ведь рядом с ним… рядом было так комфортно… «А ведь приятно сейчас, а потом будет больно. Он бросит тебя, и не верь, что лепет его настоящий» — продолжали в голове звучать эти отвратительные мысли, из-за чего сжимались в кулак руки, до боли Кадзуха прикусывал нижнюю губу и шептал: — Ты никогда… меня не оставишь? — его губы еле разжимались, тело словно стало бессильным, а по нему расходилась легкая дрожь. — Сколько я еще должен это повторить тебе, лисёнок? — голос у детектива сейчас такой спокойный… такой ласковый. — Я… — Прости. — шептал. — Прости меня, Хэйдзо… — Лисёнок… послушай. — Наверняка я надоел тебе своими вечными вопросами? — на лице застыла вымученная улыбка. — Просто я… — Кадзуха!.. — Скажи, — будто застряв в собственных пожирающих его изнутри мыслях, продолжал он: — Правильно ли я поступил? — …даже если ты поступил неправильно, давай разберемся вместе. — мягко приобнял его за плечи мужчина. — Ты не должен закрываться от меня больше и страдать в одиночестве. — Прости… — сил произнести что-то еще совсем не осталось. — Все же… я запутался… — И ты меня прости… — с горечью потянул Хэйдзо, сильнее прижимаясь к его дрожащему телу, медленно поглаживая по спине и успокаивая терзающегося в сомнениях парня: — Прости, что все это время не был рядом с тобой. Я так об этом сожалею. — он целовал его в губы медленно и долго, чтобы тот пришел в себя, наконец ощутил присутствие кого-то значимого для него рядом и почувствовал его трепетные прикосновения.

***

— Здесь и правда спокойнее, — северный прохладный ветер дул им прямо в лицо, да и не сказать, что на набережной могло быть тепло: густыми покровом укрывал землю мох, тянулся по стволам мощных деревьев, что покачивались в ночи; светили и падали на землю белоснежные пучки света, бредущей вдаль дороге не было конца, отражались в водной глади практически невидимые огоньки от взошедших на небо звёзд. — И практически никого нет. — Именно сюда я часто сбегал, именно здесь и мечтал оказаться на «том берегу». — вздохнул Хэйдзо, поворачивая голову в сторону реки, за которой нестройной линией тянулись утопающие в огнях дома и многоэтажки. — Дети многие мечтают сбежать. Но как бы я хотел вернуться в те времена, когда были счастливые деньки и не было забот по поводу будущего, когда я ещё кое-как мог радоваться прожитым дням, а не как сейчас… молиться про себя за каждый прожитый день в этом сущем аду. — Но выглядишь ты так, будто тебе нравится все то, что происходит. Да и твоя работа… выбрана ведь по душе? — Конечно по душе, но даже если мы выбрали то, чего так хотели, ещё не значит, что жизнь к нам не будет относиться как к игрушкам размером с муравья. — он свел брови к переносице. — Сплошная нервотрепка и постоянное напряжение — вот это настоящая взрослая жизнь. Утомляет постоянная рутина, в условиях, которых мы живем, совсем нет радости, зарплаты остаются на прежних местах, зато ценники в геометрической прогрессии растут. Так неуютно жить вообще и иногда думаешь: а может просто умереть? — Не лучший исход событий. — А что ещё остается делать? В конце концов и стараться однажды устанешь. — речной воздух резко ударял в нос при малейшем порыве ветра, приносил с собой прохладу, от которой по коже проходили мурашки. Лишь тепло Хэйдзо, идущего бок о бок с ним, согревало. — Как-никак Россия входит в десятку по самоубийствам. Да и нашим психологам некоторым самим нужна помощь профессионала. — он взглянул идущего рядом задумчивого парня. — Все ещё не хочешь сходить? — Не будет ли для меня ударом то, что тот, кто пять лет просидел на лекциях и парах, не сможет помочь себе сам? — Кадзуха прикусил губу. — Собственное унижение. — И все же ты настаиваешь на своем. Раз уж так, могу о своем опыте рассказать… — Погоди… ты об этом мне не рассказывал. — резко повернулся парень с удивленным взглядом рассматривал усмехающегося Хэйдзо. — Конечно, ведь глупеньким был. Это еще было до нашего знакомства, когда я понял, что у меня проблемы с обществом и собой, я накопил денег подработкой и нашел специалиста. Мы с ней сотрудничали около года или более того, в тот момент ты и появился в моей жизни: такой загнанный в угол котёнок, шипящий на каждого встречного. — Странное сравнение. — Да брось, милое ведь. — рассмеялся Хэйдзо, сквозь прищуренный взгляд рассматривая возмущенного Кадзуху, который при всем этом все же покрылся незаметным из-за ночи румянцем от такого «комплимента». — Ладно-ладно, котёнок. — продолжил детектив, не обращая внимания на то, как недовольно смотрит на него парень и с виду кажется, что убить взглядом пытается. — Так вот, она человеком была образованным и многое понимала в людях, поэтому быстро поняла все мои психологические травмы и поставила цель общими усилиями эти детали проработать. Мы начинали с малого, медленными шагами и пришли к первым успехам, когда я смог отвязаться от матери и вечно связующих нас мыслей, потом постепенно и мы во многом преуспели с ней. Как видишь ребячество, скорее, моя черта характера, нежели пережиток детской травмы. — В любом случае меня все в тебе устраивает, пожалуй. — чуть уставшим голосом сообщил ему Кадзуха, уже неохотно ступая по каменным плитам дороги. — Но тебе, моя рекомендация, все же стоит сходить к кому-нибудь на консультацию. Желательно опытному. — Да-да. — лениво пробормотал Кадзуха себе под нос. Все оставшееся время они шли в полной тишине, наслаждаясь красками звездного неба или шуршанием листьев на деревьях да воды с белоснежными бликами. Людей на дорожках в это время практически не было, и со всех сторон их окружали не людские разговоры, а переговаривание веток, что медленно раскачивались на ветру. И на душе от этого — почему-то — становилось спокойнее, удары сердца замедлялись и даже запах реки не так сильно бил в нос. — А вот здесь, — он указал на лавочку, что стояла возле самого забора перед водой, — здесь был я — маленький протягивал руку и смотрел долго-долго сквозь пальцы на строящиеся многоэтажки и цветастые огни за ней. — Так давай присядем и вспомним то, что давно утеряно и унесено на крыльях времени. — Ну ты, хе-хе, поэт. Ладно, знаю, что литературой увлекаешься. — Хэйдзо прошелся вдоль этой лавочки, осмотрел все и только потом присел, облокотившись на колени и смотря вдаль такими скучающими глазами. — Все же отпустить прошлое тяжело… для меня. — Вытяни руку. — подсел рядом Кадзуха. — Как в детстве? — Ага, давай. — в ответ на эти слова Хэйдзо рассмеялся и сделал так, как просил парень, сквозь пальцы смотря на огни города по ту сторону. — И не было там все же никакого счастья. Совершенно одинокий большой город, и в нем одинокий и совсем незрелый я. — Но с тобой теперь я, и в этом большом и сером городе ты больше не одинок. — ладонь парня медленно ползла по руке Хэйдзо, пока не сплелись их пальцы, пока согревая тела друг друга приятным теплом они не слились в таком нежном, словно опьяняющем, поцелуе.