Ad aeternum

— И каков же итог? — в голосе слышится несерьезность, тем не менее сидящий напротив человек со сложенными в замок руками смотрит на него крайне внимательно, будто считывает каждое телодвижение и каждое сказанное собеседником слово. Рассеянный свет падал на кухонный стол, за которым расположились двое: сидящий с книгой в руках блондин с красной прядью, а напротив выглядевший ненамного старше парень с темными, как ночь, волосами и местами фиолетовыми прядями, которые проглядывали каждый раз, когда он пальцами нервно прочесывал их. Его темно-синие глаза, словно бездна, притягивали к себе взгляд, на губах была застывшая самодовольная улыбка. С приоткрытого окна непривычно тянуло весенней прохладой, отчего шевелились тоненькие полупрозрачные шторы, капли разбивались о стеклянную поверхность, издавая характерный звук, который, словно колыбель, окутывал и расслаблял; иногда под шум дождя можно было заварить себе чай и облокотившись о холодное стекло сесть на подоконник и смотреть вдаль, где проходили люди и изредка проезжали машины, где в таких же окнах кружили тени людей, виднелись картины включенных в ночное время телевизоров. Кап. Кап. Кап. И даже сейчас было по-домашнему хорошо, пускай от холода ежился сидящий напротив Кадзухи парень, сильнее кутаясь в полосатый плед, который притащил из гостиной, но все равно было… спокойно. И не мешал гудежом стоящий в углу холодильник, не шуршала по трубам вода — будто земля из-под ног исчезает, забывается все плохое и уходит, будто с головой сейчас ты погружаешься и ныряешь в свой нереальный мирок. На местами грязной плите, которую давно пора начистить с порошком, начал закипать поставленный минут пять назад чайник, тоненькая струйка пара повалила из его носа; рядом ждали две наготовленные чашки с опущенными пакетиками зеленого чая. Парень беззвучно встал со своего места и выключил газ, под нос ругаясь за то, что в какой уже раз чуть не обжог себе пальцы от нагретой ручки — Кадзуха продолжил безмолвно водить глазами строчка за строчкой, совершенно равнодушно относясь к причитаниям первого. — И каков же итог? — повторил тем же голосом парень, который вновь присел за стол, как и прежде сложив руки в замок. Перед ними шахматная доска с расположенными на ней несколькими фигурами: за черных горой стояли король, ферзь, ладья, офицер и две пешки, словно оставшиеся в полном одиночестве они стояли поодаль от всех, но близко друг к другу; на стороне белых ситуация сложнее — стоящий в окружении нескольких пешек и ферзя с края возвышался король, казалось бы, надежно спрятанный от угроз извне. Кадзуха лениво оглядел доску и потянулся к фигуре, сделав ход пешкой к врагу. — Что за поддавки? — возмущенно прорычал парень, тут же съев фигуру и услышав в ответ спокойное объяснение: — Она лишь пешка. От лишнего мусора нужно избавляться. Пока на доске возвышается король, остальные играют нужные им роли. Кадзуха вновь сделал незначительный ход, казалось бы, противоречивший всем законам логики — подвинул короля на клетку ближе к ферзю. Собеседник тихо вздохнул и потянулся к фигуре, которая в момент «съела» находившуюся на краю шахматной доски ладью, и довольно усмехнулся: — Шах. Пешкой открыл проход. Следил бы лучше за игрой, чем за книгой. — А ты бы меньше трепался языком. — возразил Кадзуха, не задумываясь потянув фигуру ферзя, который спрятался за всеми деревянными «людьми» на шахматной доске. — И был внимательнее. — стоявшая секунду назад белая королева исчезла, оказавшись съеденной. — Может, я хотел, чтобы так сделал — открылся. На шахматной доске постепенно становилось все меньше фигур, пока в конечном итоге не осталось четверо: король со стороны белых; ферзь, король и офицер со стороны чёрных, за которых играл Кадзуха и который сосредоточенно вглядывался в книгу и почти не обращал внимания на то, что творится на доске. — Признай поражение. — произнес блондин, переворачивая страницу. — Из этого положения не сбежать. — Меня окружают одни гении. — едко бросил собеседник. — Ладно, сдаюсь. Победа вновь твоя, Кад-зу-ха. — выдавливая из себя его имя по слогам, недовольно прошипел, убирая с доски пораженного белого короля. Только он было потянулся к нему, чтобы наконец оторвать от книги и, быть может, вообще отобрать её, как не заметил упавших с доски на край стола и задетых рукой черных фигур: короля этой игры и стоящего близко к нему офицера. Среди шестидесяти четырех черно-белых клеток остался стоять только гордый черный ферзь. — Тц, блять. — парень бросил на Кадзуху холодный взгляд, за которым блистал незаметный огонёк заботы; тот на секунду поднял взгляд и вновь опустил, еле слышно прошептав: — Что олицетворяет истину? — на обложке бежевой книги, которую он держал в руках, на фиолетово-бордовом фоне было написано имя автора и название книги: Уильям Голдинг. Повелитель мух. — Чего? — непонимающе взглянул на него парень, приподнимая одну бровь. — Море. — будто не слушая его, продолжил Кадзуха. — Место упокоения трёх душ.

***

Сейчас проследовав на цыпочках из коридора на кухню, где он нервно пристроился на стуле со стаканом воды, чтобы прочистить пересохшее горло, когда пальцы распутывали ленту с книги и постепенно перелистывали страницы. Это книга казалась новой, только купленной в магазине и вряд ли там могли бы найтись отпечатки «настоящего убийцы», ведь неизвестно, сколько до этого её перелапало людей. Новые книжки пахнут одинаково: типографской краской, клеем, бумагой и специфическими химическими составами, которые смешались воедино в одно пятно. Уильям Голдинг. Повелитель мух — перед ним незнакомая книга с цветастой обложкой с изображенными на ней разбитыми на осколки двумя свиньями. Что даст экспертиза, если отправить её? Пожалуй, это нелогичный ход. В прошлой загадке прошло все более-менее гладко: удалось получить ответ на вопрос с помощью небольшого анализа на записке и разузнать вторую букву в этой игре — R; но сейчас будет ли это также логически выстроено и продуманно? Он открыл первую страницу, на которой по обычаю должны были располагаться инициалы автора и название произведения, но в этот раз все его внимание было приковано к небольшим вложенным между бумажкам, похожим на небольшие кусочки пазла, где по отдельности были выведены символы. Но если сложить их получалась интересная надпись: --.- ..- .. -.. / …- . .-. ---/… .. --. -. .. ..-. .. -.-. .- - ..--.. Не трудно было догадаться, что перед ним азбука Морзе, и не трудно было понять, что переводить нужно не на привычный русский, а латынь, что вдвое усложняет задачу потыкать на кнопочки, хотя… это не лишает красок их «игру», а наоборот, делает только интереснее. На обратной стороне листа оказалась уже знакомая цифра — в этот раз вторая буква ответа. — Мне кажется, или с каждым разом становится все мудреней? — Хэйдзо от усталости потер переносицу и закатил глаза. — Боюсь представить, что будет на последней загадке… ха-ха… Он вновь попытался рассмотреть бумажку: уж на ней-то отпечатки он мог бы поискать, хотя бы ту куклу, прячущуюся за углом по ночам, можно было попробовать распознать, но делать этого совершенно не хотелось — и всему виной, пожалуй, его уважение. Все еще он держит в памяти вчерашний номер телефона, и как некстати переданная генералом флешка лежит в укромном месте, дальнем углу ящика под стопкой неценных бумаг, и пройти сейчас в комнату бесшумно, сесть за рабочий стол и что-то сделать, при этом не разбудив чутко спящего Кадзуху, можно считать пределом мастерства. Нет, с годами ходить на цыпочках он научился и только. Однако парень спящим выглядит словно беззащитный пушистый зверек, которого так и хочется обнять и притянуть к себе. Но чем больше думаешь, тем больше в голове возникает смутных образов и сомнений, чем дальше заходишь, тем больше тебя затягивает в эту бездну разочарований; и сможешь ты выбраться из неё или нет — всё зависит от каждого сделанного тобой хода. — Блять, да о чем ты думаешь…? — хотел бы он злиться на себя, хотел бы выпустить все накопившиеся эмоции в одном ударе кулака по столу, но не мог: нужно сохранять ясность рассудка постоянно — такова обязанность детектива. Да, он ведь детектив…? — Ха-а-а, когда же ты успел затянуть меня в свою бездну? Ведь не зря поговаривают, вместе со знанием растет сомнение. — он посмотрел на сжатую в кулак ладонь, а потом вновь на книгу — делать нечего, следует принять эту ситуацию, в которой он находится, и продолжать оставаться рядом с тем, что ему дорого больше всего; а вот как лягут карты, так и будет развиваться дальше их жизнь.

***

Захороненная среди кипы бумаг книга была скрыта от посторонних глаз, все ещё пригревало сквозь окна золотое солнце, уходящее на покой за крыши расплывающихся в дали многоэтажек; болтая от скуки ногой и положив под голову руки, лежал Кадзуха, Хэйдзо же работал за столом, что-то черкая для вида в блокноте, где давно уже велись записи по поводу кукловода. Среди всех перечеркнутых надписей явно выделялось одно имя, жирно обведенное в круг красной ручкой — Куникудзуси. — Твой помощник мается от безделья, а ты работаешь. Не думаешь, что в этой ситуации что-то не так? — хитрый взгляд кровавых глаз резко устремился на детектива. — Понимаешь, о чем я? — Хочешь помочь мне с работой? — не отвлекаясь от своего дела, под нос себе пробормотал мужчина. — Для начала хотелось бы узнать: с чего вдруг такое оживление? Что-то произошло? — он хорошо играет роль, пожалуй, даже слишком идеально, из-за чего часто закрадываются сомнения — а правда ли он мог совершить подобное? Словно актёр он полностью вживался в роль и доводил её фактически до идеала. — Как мне кажется, это может быть похожая штука, как и те цветы, что ты выкинул в прошлый раз, так? — Не зря носишь звание моего помощника. — словно пародируя его игру, он попытался также улыбнуться, будто бы ничего не произошло, но глаза выдавали его серьезность и чуть заметное волнение. — Да, я кое-что интригующее обнаружил. — М-м? Правда что ли? — Кадзуха присел на край кровати, чуть склонив голову на бок от любопытства. — Только вот, где это что-то? — …это была записка с какой-то угрозой. — на секунду заколебался он, понимая, что этот сверлящий его кровавый взгляд может прочитать его как открытую книгу, словно ту, что он недавно получил в «подарок». — Или мне так показалось. Я утром ходил скупиться, пока ты спал, и под дверью как раз она «красиво лежала». — Дал бы хоть взглянуть глазком. — настаивал. — Я же в конце концов твой помощник. — В этом не было необходимости. — Хэйдзо вновь уткнулся в блокнот и четвертый раз провел по красной линии вокруг имени. Его нужно использовать. — На улице играют сумеречные краски. — резко сменил тему парень. — Хочется прогуляться. — И правда, сходи, развейся. — Развеяться? — ухмыльнулся, посмотрев в оставленный рядом телефон — время без двадцати восемь. — Тогда как приду, я жду ужин. Спустя минуту он собрался: захватил с собой связку ключей, в перекинутую через плечо сумку положил телефон и карту, причесался перед висевшим в ванной зеркалом и на прощанье кинул на продолжавшего сидеть за рабочим столом Хэйдзо долгий и игривый взгляд, будто видевший его насквозь. — Не скучай. — послышалось из коридора, и захлопнулась дверь; в комнате повисла тишина, которую прерывало лишь тиканье настенных часов. Как только Хэйдзо закончил юридический и нашёл работу помощника частного детектива, так тут же за этого юнца взялись старшие: учили его следить за другими и собирать нужную информацию, притворяться незнакомцем, словно проживая чужую жизнь, и вести допросы под руководством вышестоящих. Примерно два года он бегал по подобным мелким поручениям, потом же благодаря хорошей эрудиции и рассудительности перевелся в детективы по более крупным делам и еще столько же проработал в этом направлении; и только год назад он смог сотрудничать с полицией по ведению уголовных дел и доступу к владению их материалами. Кое-какие навыки не смогут забыться никогда, и даром слежки он ещё кое-как мог похвастать. Он хорошо помнил спрятанные маленькие камеры в грудные карманы пиджака, помнил прослушивающие устройства, что легко скрывались в его руках. И сейчас он вряд ли поступал правильно, когда надевал темную одежду с капюшоном и шел к выходу из дома, в след за тем, кто только недавно скрылся.

***

Кадзуха неспеша прогуливался среди как высоких и угловых многоэтажек светлого цвета с панорамными окнами и довольно уютным, украшенным гирляндой главным входом в подъезд, так и среди отражающих каждый его шаг стекол торговых центров и клумб с яркими лепестками высаженных людьми цветов. По тротуарной плитке и дороге в дворах, где редко проезжали машины, паркуясь на свободных местах. На многих улицах постепенно загорались фонари и освещались перекрестки дорог. Он шел куда глядели его глаза — вперёд и только вперёд, туда, куда вели его быстро идущие ноги, куда тянуло его сердце и подсказывала душа. Он вдыхал ставший уже привычным пропитанный выхлопными газами воздух, иногда казалось, что в нем витала свобода, мнимая и мимолетная, а потом все покрывалось мраком, когда видел обратную сторону, когда насквозь пропитанные гневом и завистью люди проходили мимо, когда по закоулочкам виднелись картины, поражающие в груди неизведанную дыру отвращения. Иногда казалось, что все взоры проходящих мимо людей обращены на него — и тогда в голове вновь просыпались утихомирившиеся на некоторый срок навязчивые мысли, что твердили о его грехе, бремя которого теперь нести ему всю оставшуюся жизнь, о его незначимости и неполноценности, как члена общества, словно черное клеймо среди «белоснежных» фигур, который скрывают в себе темный сгусток души от посторонних глаз, которые то и дело твердят о нравственности, прячась в тени собственной лжи и эгоизма; люди все грешны, с какой стороны не посмотреть — нет среди нас идеала, что не нёс бы внутри частицу зла. Затуманенный взгляд смотрел на витрины полупустых магазинов, он стоял средь тротуара Нахимовского проспекта, а мимо шагали люди и проезжали машины — шумно. Он хотел зарыть уши, перестать видеть силуэтов живых фигур, хотел бы… хотел… Мысли прервал знакомый гудок, и когда Кадзуха все же нехотя поднял трубку, то услышал: — Я сейчас возле здания РАН. Сюда давай. — в голосе считывалась нотка довольства. — Позволь для начала, что ты там забыл? — Всегда хотел разбить себе сердце от несбыточной мечты детства, ха-ха. Жду тебя. — он тут же отключился, не давая сказать и слова, даже банальное «привет» не прозвучало в их речи. Повезло, что академия наук находилась совсем недалеко от него — пару остановок на метро по калужско-рижской линии заняли буквально пять минут езды, и вскоре он вновь смог вздохнуть свежим воздухом. Тем временем темное небо успело покрыть большинство районов, и только среди размытых вдали небоскребов «Москва-сити» редели нежно-красные уходящие оттенки солнца. Фонари теперь освещали улицы повсеместно, горели вывески на магазинах и свет от фар машин рассеивался по дороге, впереди золотым отливала напоминающие по форме кубы «крыша» здания академии наук. Золотой цвет — символ роскоши и богатства; даже фонари формы многогранника на территории академии словно отливали подобным оттенком. И во всех этих огнях стоял один выделяющийся человек — короткие темные волосы отражали на себе этот блеск, глубокие темно-синие глаза запечатывали в себе каждый миг и каждую секунду, которую он провел перед этим величественным зданием; а мимо проходили люди, исчезали в мраке, поглощенные ночным миром, пропадали, словно никогда их не существовало — а он продолжал с сожалением смотреть, с горькой улыбкой на губах, которую он никогда не мог по-настоящему скрыть от глаз Кадзухи. Парень медленно подкрался к нему сзади и тоже посмотрел на то, что так привлекло внимание — огни, масштабность, красота или… прошлое? — Что ты сейчас чувствуешь? — его голос спокоен и тих, но даже от этого брюнет вздрогнул и отвел взгляд, пальцами прочесывая прядь — эта привычка у него давно. — Не пугай людей до остановки сердца, Кадзуха. — со скрытым раздражением в голосе прошипел он, хотя все это лишь показательно — парень знал, что взаправду творится в его душе. — Да, это здание прекрасно. Пожалуй, своей недостижимостью; словно далекая звезда на небе, мы можем видеть лишь её свет, доходящий до нас спустя несколько лет. — он улыбнулся. — Мир насыщен связями, а вот мы в нём — пустое место. И даже знания мало играют роль в этой пьесе взаимоотношений. Так что… ты сейчас испытываешь, Скарамучча? — прохладный ветер словно сорвал фальшивые эмоции с его лица, парень опустил притягивающий взгляд и скривил губу, выдавливая из себя недовольным голосом: — Безнадежность, наверное, и боль, в душе будто вырвали что-то важное, похожее на сердце. — он прикоснулся пальцами к груди и сжал темную кофту в левой области, там, где протекает жизнь всех людей. — Да, пустоту. — Так почему тогда ты приносишь себе боль? — склонил голову на бок. — Хочу напомнить, пока не выучу, что жизнь — состоящий из страданий сучий ад. — он усмехнулся. — Невыносимо жить. Кадзуха молча наблюдал за ним. Человек не может жить без цели, не может выжить без ощущения в будущем надежного пути, поэтому когда впереди него состоящая из стекла дорога трескается и разрушается, он боится идти дальше, поранить кожу, рассечь её до крови, и отступает, смирившись с охватившим его отчаянием; страшно идти по осколкам до конца. Не хотелось прерывать эту болезненную сцену, но время не менее ценно в нашей жизни, чем искренние мечты, поэтому тихо кашлянув в кулак, Кадзуха сухо произнес: — Ты позвал меня сюда с какой целью? Поглазеть? — Не было у меня цели никакой, не утруждай себя её поисками. А хотя, хотел передать то, что ты просил. Ещё помнишь об этом? — он покопался в своем портфеле и как только достал, то кинул баночку в фиолетовой обертке в парня. — Транквилизаторы. Ты ведь начал пить успокоительные с того дня? — И правда, забыл уже о них. — осталось найти выход, незаметно пронести их домой и спрятать где-нибудь в укромном уголке, где не заметит прозорливый детектив. — К слову, как обстоят дела с Хэйдзо? — выдохнул Скарамучча, скрещивая руки на груди. — Загадки ему по душе? — По душе… ага. — нахмурился он. — Недоговариваешь. — усмешка вновь застыла на его губах. — Замолчи. — Что? — раздраженно бросил. — Помолчи чуть-чуть… — сквозь зубы прошипел. — За нами кто-то следит. — кровавый взгляд незаметно обвел округу. И правда, не только обоняние было хорошо развито у Кадзухи.