Ad aeternum

— Уютно. — сухо бросил Кадзуха при входе и наигранно улыбнулся. — Извиняюсь за столь поздний визит. — Приму извинения, если расскажешь причину, идиот, что врывается в чужие дома по ночам. — девушка стояла, скрестив руки на груди и произнося все это грубым тоном. — Кажется, меня по-другому звали. — равнодушно заметил парень. — Идиот, что… — Завались. Кадзуха промолчал. Со всех сторон его окружала пустота: холодные серые стены, точечные светильники на потолке и единственный белый шкаф с зеркалом в прихожей; комнаты были совершенно свободны — кровать в спальне и шкаф с вещами, выделяющийся на фоне темно-серых обоев, и диван с тумбочкой под телевизор в гостиной, куда Синобу его повела, сама присев на сиреневом кресле-мешке, что стоял в углу комнаты рядом с выходом на балкон. — Я слушаю, — потребовала она, — рассказ. — О выгодном предложении, значит. — Кадзуха скрестил руки в замок и положил их на колени, слегка наклоняясь вперед. — Для тебя есть дело: работай на него. — оба прекрасно понимали, о ком идет речь. — Только делай это для меня. — Ха-ха, ты думаешь он предложит какой-то малознакомой девушке подобную работу? — Предложит. По крайней мере, попросит, я так думаю, — он фыркнул. — Дело в том, что ты должна будешь следить за мной. То, что ты малознакома с нами делает тебя хорошим кандидатом. Плюс в слежке, однако, хороша. — в конце заметил он. — С чего такая уверенность? — прищурилась девушка, явно заинтересовавшись происходящим. — …просто предполагаю. — Тогда и смысла нет тебе здесь распинаться. — она встала со своего места и порылась в ящике, доставая пачку сигарет и зажигалку, и под презрительные взгляды Кадзухи поднесла зажженное пламя к концу. — Балкон в двух шагах от тебя. — М? И что? Это же моя квартира. — девушка затянула сигарету и выдохнула дым в его сторону. — Нарушение будет, только если дым попадет к соседям, и то без доказательств мне ничего не сделают. — она многозначительно хмыкнула и уставилась темными глазами на парня, не двигаясь с места. Зажатая меж её пальцев сигарета постепенно тлела, а в комнате распространялся неприятный запах, от которого все труднее становилось дышать. — Знаешь, ты мне даже чем-то нравишься. Кадзуха пропустил эту фразу мимо ушей — сейчас он был погружен в свои мысли: что, если весь этот вечерний спектакль детектив заранее спланировал? И тогда королем шахматной доски был не он, а Хэйдзо? Нет, совсем ведь невозможно… Но то, что произошло сегодня и днями ранее не подлежит объяснению как «простое совпадение». Откуда тогда он узнал о прошлом имени Скарамуччи и специально ли спросил именно его? Но глупостью было одно: Кадзуха потерял рядом с ним бдительность, забыл, что игра, которую сам затеял, не просто детское баловство… — Эй, к тебе ведь обращаюсь, идиот. — Синобу находилась в нескольких сантиметрах от него, и идущий от неё неприятный запах быстро вернул Кадзуху из мыслей обратно в реальность. — Витаешь в облаках? — Может… отойдешь от меня? — прошипел он, пытаясь отстраниться, но девушка только сильнее наклонилась к нему, вглядываясь в кроваво-красные зрачки, от которых исходил леденящий холод, усмехнувшись под нос: — Не волнуйся, парни меня не интересуют. — она вновь плюхнулась в кресло-мешок и, удобно устроившись, выдохнула. — И я не лесби. — произнесла, как только краем глаза заметила желание парня спросить ее об этих словах. — Скорее аромантик. В любом случае приставать к твоему парню не собираюсь. — Ты умеешь понимать людей. — Раньше много знакомых было. — начала она, откидывая голову назад и смотря уставшими глазами в потолок. — Потом стала жить для себя и потеряла значимость в их глазах. Знаешь ведь, что мы оцениваемся полезностью для общества. И в их понимании я, кажется, стала настоящим отбросом. Прилагала все силы, чтобы достичь собственной цели, а в итоге потеряла всё, что у меня было. Сейчас мой единственный путь, — она перешла на шёпот, — завершить начатое и уйти из этой чертовой жизни. — Ты заболталась. Оттягиваешь время решения по поводу моего предложения? — Хах, ни в коем случае. — она расплылась в хитрой улыбке. — Давай-ка проясним ситуацию и выгоду каждой из сторон… — Он завтра собирается с тобой встретиться. — перебил её Кадзуха. — Процентов на семьдесят уверен, что тот не упустит возможность попросить тебя об одолжении. Ты сможешь выполнить все то, что тебе нужно — остаться рядом с ним на то время, которое хочешь. Только взамен на то, что почва для этих условий возможна, ты работаешь также на меня. В этом нет ничего сложного. — Ты кого-то убил? — прямой вопрос последовал сразу после небольшого рассуждения, приводя парня в оцепенение. — Неужели угадала? — она оценивающе окинула взглядом его замешательство и тут же приподняла уголок губ: — В точку. Хочешь ещё угадаю: тебе ведь не только это нужно было от меня? — … — Ты легко читаем. — от полученного в ходе разговора удовлетворения собственного «я» она прикрыла глаза. — И что же ты хочешь? — Поможешь с одним делом? — на секунду замялся парень, который теперь был уверен в одном: если эта девушка перейдет на сторону Хэйдзо, то весь его и без того хрупкий план провалится к чертям. — Убить кого-то? — безэмоционально произнесла та. — Блять. — под нос выругался Кадзуха оттого, что этот ход девушка предугадала, даже тогда, когда он сам не решил, правда стоит делать этот шаг или нет. — Ты, сука, кто такая вообще? Обрывки фраз долетели до Синобу, но она, проигнорировав его слова, продолжила накручивать на палец прядь волос, окрашенных в пастельно-зеленый цвет; но вскоре это дело ей наскучило и, раздраженно откинув их на плечи, она вновь окинула взглядом сидящего напротив парня: пространство его души словно было пронизано холодом… и нерешительностью — так казалось при взгляде в его зрачки, в которых, как издревле говорят, отражается суть человека. — Чего ты боишься? — она гордо поднялась с места с приподнятой головой и расправленными плечами и подошла к окну, где весело плясали размытые блики соседних домов. — Если ты уже убил человека, так чего пытаешься отступить назад, когда знаешь, что дороги нет? — Откуда ты… — Не пытайся теперь отвертеться от своих слов. — бесцеремонно перебила она. — Я исполню твоё поручение. Не нужно мне денег взамен, я предпочитаю влачить свое жалкое существование такое, какое оно есть на самом деле. Люди все равно видят только внешнюю оболочку. — Тогда что ты хочешь? — Просто наблюдать за вами. Давно в моей жизни не было таких интересных и сумасшедших… людишек. — выплюнула она последнее слово.

***

Убийство? Эта девушка ещё более ненормальная, чем он сам: взгляд на вещи и явления выражал полную апатию, и её зрачки будто покрывала тонкая пелена пустоты; только улыбка на лице и наигранные эмоции могли говорить о том, что она еще «существует». Однако, если судить происходящее как некий эксперимент, то она была бы интересной подопытной, неконтролируемой крысой. Парень ещё помнил сказанную фразу перед его уходом: «даже если я работаю на обоих, то не принимаю чью-то сторону и действую только так, как заблагорассудится мне». Она свободна в своем понимании: имеет оскверненные миром покрытые корочкой грязи крылья за спиной, но не может взлететь, ведь все её «свободные» действия не больше, чем сказанное кем-то или данное себе самой слово, за которое девушка бессознательно ухватилась и сделала смыслом своего существования — сидя на кухне за столом рассуждать можно часами, но когда говоришь напрямую с человеком, узнать можно больше, как и сократить время на раздумья. Без прошлого нет настоящего. Эта девушка явно, как и многие, прошла нелегкий путь — пусть он не видел всей картины в целом и не знал детских лет, которые дают установку на всю жизнь, это легко можно было разглядеть по её словам и поведению. Впрочем, знакомство с ней принесет свои плоды, и Кадзуха был в этом уверен. Мягкие лучи летнего солнца падали на стол, на котором стояла чашка с бодрящим кофе. Из-за того, что Кадзуха прилег ночью только на полчаса, под глазами теперь были синяки, а все тело сковала усталость. Надеясь, что это хоть как-то взбодрит его, парень отпил глоток и поморщился — горячий и терпкий кофе обжог и остался на кончике языка. Его разум был поглощен только одним сомнением, которое не давало ночью сомкнуть глаз — он словно стоял среди покрытой кровью развилки, и две ведущие вперед дороги утягивали его в холодную пустоту, которой не было конца. Тела коснулась прохлада, а по спине прошлись мурашки, даже в знойный день тело содрогнулось от морозного чувства, коснувшегося кожи, и в груди что-то защемило. Если он и правда сейчас стоит на развилке двух дорог, то по какой же ему следует пойти и к чему… в конечном итоге они приведут? Смерти? Счастью? Или к сожалению на все оставшиеся дни его никчемной жизни? На шее нервно дернулся кадык, и дрожащие ресницы прикрыли уставшие глаза, сейчас он и сам не знал, что делать, прокручивая в голове разные ходы, — как говорил Скарамучча: его план идеален, но все это не больше, чем банальное предубеждение. Разрываясь между сомнениями ещё какое-то время и прикидывая, словно положив два человеческих сердца на чашу правосудия, что для него дороже и что перевесит в этой насквозь пронзенной ложью игре, он не заметил приближающиеся шаги; мягкое касание прошлось по его растрепанным волосам, а прохладный кончик пальца провел по пылающей после кипятка щеке. — Из-за чего ты не спал всю ночь? Кошмары? — полусонный и такой убаюкивающий голос послышался рядом с ним, и Кадзуха приоткрыл кроваво-красные глаза, вглядываясь в приподнятые в сочувствии уголки губ детектива. — Да. — …ты мог бы разбудить меня. — он присел рядом, подперев рукой щеку и с вниманием уставившись на пустую чашку. Невесомая капля крови, появившаяся из ниоткуда, с громким хлюпаньем упала на одну из чаш весов и, имея даже незначительный вес, потянула её с тихим скрипов вниз. Пусть изначально у них не было равного положения, пусть по-разному они проявляют заботу, пусть были с ним в разное время… чаша весов неумолимо склонялась все ниже и ниже в сторону одного из них. Ведь ради чего вся эта грешная игра? Кадзуха закрыл ладонями лицо и с тяжестью в груди вздохнул, выдавливая из себя кусочки фраз: — Не было… нужды. — если бы в его руках сейчас был пистолет, он бы без сожалений направил дуло на себя, засунул в глотку, ощущая противный привкус металла. Может быть, он жаждал, что чья-то теплая рука остановит его и утешит, погладит по надрывающимся от безмолвного плача плечам. — Ты и так много устаешь. Тебе следует больше отдыхать. Хэйдзо растянул губы в улыбке и привстал со своего места, заглядывая в холодильник — от одного взгляда на продукты в его руках у Кадзухи предательски заурчал живот. О том, что произошло вчера, оба молчали, не желая затрагивать вновь эту тему, вот только один скорее теперь раскалывался на кусочки от сомнений, а второй… Второй наконец собрал все то, что нашлось в холодильнике и разложил перед собой, хмуро разглядывая продукты. Кажется, для его кулинарного плана чего-то не хватало, но и это была не беда. За всеми его движениями рассеяно наблюдал Кадзуха, пытаясь сфокусировать взгляд — в миску он разбил два яйца и хорошенько взболтал их вилкой, вылил в сковороду, положив сверху два кусочка батона, потом нарезанную колечком колбасу и оставшийся на дне упаковки кетчуп и два ломтика сыра, после чего вся эта горка накрылась второй частью получившегося омлета. — Это сэндвич с омлетом? — догадался Кадзуха ещё на середине процесса, но не спешил задавать вопрос, поэтому спросил, как только тарелка с горячим блюдом оказалась прямо перед ним. — Ага, приятного аппетита.

***

После того, как двое насладились небольшой трапезой, когда солнце довольно высоко поднялось над горизонтом и осветило землю теплыми золотистыми лучами, когда зашумел и проснулся город, каждый отправился по-своим делам. Хэйдзо попрощался с Кадзухой легким поцелуем в губы и в прямом смысле сбежал из квартиры: хватило доли секунды, чтобы след его простыл, и комната погрузилась в предательскую тишину, прерываемую тиканьем часов. Парень даже не успел толком разглядеть, как он взял с собой какие-то вещи и быстро запихнул всё во внутренние карманы пиджака. Пока Хэйдзо должен был улизнуть на встречу с Синобу, которая уже имела договоренность с ним, Кадзуха тоже должен был встретиться с тем, кого вчера на эмоциях, мягко говоря, заткнул. Хотя от одной мысли о том, что он снова увидит его, у него начиналось учащенно биться сердце и холодный пот проходить по спине. Изнутри будто заживо съедали до чертиков противные мысли, которые требовали только одного — идти вперед ценой любых смертей, не важно будет это незнакомец или близкий человек… По крупинкам его голова раскалывалась от подобных мыслей, на мелкие части разрывалось сердце от испытываемого им противоречивого чувства. В налитой кровью чаше весов, скорее всего, кто-то захлебнется и утонет в собственных страданиях и сожалениях, и больше никогда не увидит белого света. Кадзуха прикусил нижнюю губу, до боли сжимая руку в кулаке: этот рискованный шаг не давал ему покоя. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Блять. Как же он хотел сейчас изгнать из головы эти блядские мысли, которые будто шептали ему на ухо, протяжно завывали и, проникая в остатки его души, взвизгивали: — Не жалей. — Убей. — Вспомни, ради кого ты это делаешь. — Ты давно замарал руки по локоть в крови. Ты убийца. Один человек не изменит ничего. — Но он ведь знал, на что… идет? И он не боялся смерти. — горло сковала боль, когда парень неожиданно для себя смог это выдавить, подчиняясь радостно кричащим в голове голосам. Кадзуха сам в душе ужаснулся от этих слов, и только сильнее сжал руки в кулаках, порываясь тут же ударить собственную щеку, чтобы привести в чувство. Однако закравшийся в мысли вопрос теперь надолго останется с ним, как бы он не старался от него избавиться — любые попытки были тщетны. Нащупав в потаённом месте оставленные им транквилизаторы, которые передал ему Скарамучча, он высыпал пару таблеток на стол и судорожно взял их в рот, запивая водой. Обратного пути нет. Из груди вырвался глубокий вздох, и Кадзуха опустился на колени: перед глазами все резко помутнело, а в голову будто ударила кровь, по рукам прошелся невесомый холодок; он долго не мог прийти в нормальное состояние, только судорожно глотал воздух, из последних сил стараясь держаться в сознании, ведь сейчас, как и раньше, как и всегда, ему не хватало сил позвать кого-то на помощь… Сквозь темную пелену он увидел протянутую бледную ладонь с тонкими пальцами, которая пощупала пульс на запястье и потянула на себя, и словно рядом он услышал потерянный отголосок прошлого: — Привяжите его. По спине в эту же секунду прошел страх, будто все действия происходили наяву, — кадык нервно дернулся, дрожали руки, а губы раскрывались в тихом шёпоте, что с каждым произнесенным словом становился все громче и громче: — Прошу… не надо… пожалуйста… отпустите! Нет! Я не хочу! Не хочу! — в груди бешено отбивало удары сердце. Неожиданно среди всей представшей перед его глазами картины: куча суетившихся врачей и медсестер в белоснежных халатах, медикаментов и шприцов, таблеток и мягких кожаных ремней, которыми люди собирались привязывать, по их мнению, несчастного и обезумевшего ребенка, — он краем глаза увидел знакомое лицо, которое расплывалось и мутнело, но чем больше он смотрел, тем больше понимал, кто стоит перед ним, дрожа как осиновый лист, не решаясь сделать шаг навстречу, шаг, чтобы протянуть «руку помощи». Его тонкие губы побледнели и поджались, глаза округлились. Кажется, этот мальчик боялся посмотреть в кроваво-красные зрачки, которые словно были одержимы демонами, поэтому, заметив на себе молящий о помощи кровожадный взгляд, он тут же отвернулся и спустя мгновенье убежал. Кажется, за всё то время, что Кадзуха пробыл в окружении белоснежных халатов и замкнутых стен среди таких же неуравновешенных и больных, тот мальчик с притягивающими, словно бездна, глазами, больше не появлялся на пороге, больше не навещал его… Кажется, он бросил его? Как и все люди… он отвернулся? …и навсегда сбежал? Кадзуха совсем не помнил эту часть прошлого, словно фрагмент его памяти живьем вырвали из головы и спрятали в такое место, где ему никогда не отыскать. Тот мальчик, что стоял перед ним и смотрел, как сопротивляющееся и вырывающееся тело ребенка привязывают к кровати, игнорируя его молящие о помощи взгляды, разве это был не… Скарамучча?