Ad aeternum

Если бы его попросили рассказать историю из детства, он, скорее всего, замешкался и перевел разговор в другое русло, лишь бы не ворошить в памяти те моменты, которые иногда иглой пронзают его бьющееся сердце, заставляя вязнуть в тревожных воспоминаниях. Но если об этом была написана увесистая книга, то первая строчка гласила бы тривиальную фразу, которая встречается в каждом детском произведении: …жил на свете маленький мальчик. Вот только в отличие от детских россказней, где этот счастливый ребенок спустя множество трудностей и испытаний медленно и уверенно идет к своей победе, он всегда тонул в пучине глубокого, холодного и незыблемого океана, где не видно белого света, где нет ни конца, ни начала. Перед его глазами всё теряет свои прежние цвета, даже окружающая его пустота кажется смертельным врагом, чьи руки, словно цепи, оплетают сердце до невыносимой и пронзительной боли. Будто нечто сейчас взирает на него с высоты и усмехается с его жалкого влачения жизни, как когда-то усмехались над ним многие; принижает его, как когда-то принижали собственные родители; и ненавидит, как до безумия презирает его остервенелая судьба. Храбрый мальчик, к которому жизнь была благосклонна, — всего лишь детская сказка, и насквозь прогнивший мир тому самое громкое подтверждение. Его руки, как и тогда, дрожат, по телу расходятся мурашки, а на глаза накатывают слезы — в маленьком комочке, что стоял под напором ненавидящих его глаз, преобладал огромный страх и еле тлело желание жить. Но он тихо проглатывал всю ту боль и укрывал сердце железными стенами, терпел до конца, а потом уходил в потаенный угол, где, словно израненное животное, зализывал раны и выпускал всю смуту в душе через скатывающиеся по щекам невинные детские слезы. С самого детства на него смотрели свысока, словно на грязную псину, — ни мать, ни сестра, ни отец не признавали в нем свою «семью». Он даже не знал причину их ненависти. Сейчас окружающий его холод сравним с полом, на котором он босиком стоял, склонив голову под взглядом двух пар суровых глаз. — Зачем ты обидел сестру? — они всегда любили её больше, чаще баловали; ему же оставалось только смотреть на то, как эта пафосная девочках купается в лучах родительской заботы. — Она первая меня ударила. — он старался не показывать и не оголять шрамы, старался унять дрожь в теле и спрятать все это за железными стенами. — Я только сделал то, что должен был… — А кто сказал, что ты имел право бить её в ответ?! — гневным тоном перебил его отец, сжимая руки в кулаках — он никогда не сдерживался в ударах. — Она девочка! Она слабее тебя! — Слабее?! Да эта паршивка одним ударом может повалить меня на пол и избить просто так! Просто оттого, что я существую! — кипевшая внутри него ненависть вырвалась наружу сплошным потоком слов, за что тут же он получил звонкую пощечину, которая вмиг отрезвила и охладила его пыл. — Клевета! — завизжала стоящая за спиной отца девочка старше его на четыре года, которая с гордостью смотрела на устроенный спектакль. Ей так не хватало удовлетворения собственной значимости, что она отыгрывалась на младшем брате, который был в несколько раз слабее. — Отец, мне было так больно! — очевидно, она с легкостью манипулировала этими двумя с помощью их любви к ней. Эта девочка, определенно, контролировала всю семью. В тот день его избили до синяков, и маленькое, хрупкое тело ночью, тихо хныча в подушку, не сомкнуло глаз до рассвета, пока не поднялось холодное солнце и не осветило уже уснувшего мальчика лет семи, который свернулся в комок, бессознательно скрываясь от несправедливого мира. Год спустя сестра умерла: мчавшаяся с большой скоростью и сиреной белоснежная машина так и не приехала вовремя, и сердце напыщенной, тщеславной девушки перестало биться; словно холодная мумия она лежала на полу перед своим братом и прожигала его мертвым взглядом, пока неизвестные люди не увезли её, и последовавшие за ней мать с отцом не оставили его одного в пустой квартире. Смотря вслед двум удаляющимся фигурам, мальчик понимал, что окажись он на её месте, никто бы не удосужил его даже мимолетным взглядом. Однако от её исчезновения из жизни не дрогнуло его сердце, не было на языке привкуса горечи и на глаза не наворачивались слезы, даже когда все остальные с тоской представляли помещенное в тесный и темный гроб тело, которое несли и закапывали в мерзлую землю могильщики, с холодным выражением лица провожая покойную в иной мир; ему не было жаль это «невинное» дитя — мальчик смотрел на мрачное надгробие, где было высечено имя его родной сестры, и молчал, пока за его спиной оплакивали уже «пустое» тело незнакомые ему люди. После того случая все так называемые «близкие» и «родственники» даже не вспомнили о ней, давно с головой ушли в рутину, и никто не навещал её серую и сырую могилу, на которой даже не лежало ни единой белоснежной гвоздики. Без неё квартира, казалось, опустела, а обои покрыла тонкая и прозрачная паутина, на которой ютились беспризорные пауки; стены будто впитали запах гнилого трупа, стали для него настоящей клеткой, откуда он не мог сбежать без оглядки, но при этом продолжали быть тем местом, где он мог уединиться и тихо оплакивать полученные раны и, превозмогая нанесенную ему душевную и физическую боль, засыпать под шум соседей и битой посуды на кухне, когда его родители в очередной раз, обвиняя друг друга за смерть дочери, грызлись словно дикие псы. Правда, козла отпущения они нашли ещё давно и довольно быстро — разве их сын не идеальный вариант, на кого можно скинуть всю ответственность, винить его без причины и вымещать гнев, лишь бы было легче жить им с укоренившимся в их сердце чувством вины? Босые ноги ощущали под собой холод всякий раз, как он на носочках следовал мимо комнаты родителей к выходу, держа в руках увесистый школьный рюкзак с необходимыми вещами, ночью сбегая из дома в поисках пристанища у его новоиспеченного друга, который без лишних слов утешал и даровал такое необходимое для него тепло и заботу. Он никогда не протестовал, если мальчик приходил к нему посреди ночи, робко стучал в дверь, чтобы не разбудить его больную мать, и жалобным взглядом кровавых зрачков смотрел в бесконечно глубокие темные глаза и просил переночевать, словно бездомный пёс. Друг видел промерзшее холодным отношением тело, увенчанное синяками и красными полосами от предметов, которые первые попадались под руку двум людям; но взгляд мальчика и любезная да смиренная улыбка, которая въелась в его плоть, выражали спокойствие, он сносил всю боль без звука или просто не показывал на людях буйно горевшую внутри слабость. Ему было почти десять, но он смог через тяжелую муку скрыть все за маской. — Мне просто необходимо выжить. — вечно твердил он и беспокойно переминал пальцы, сидя на кровати. Пусть на губах у него играла слабая улыбка, но глубокая печаль в глазах, словно бледный огонек среди бескрайнего океана, выдавала все его истинные чувства. — Выжить и всё тут! — А что, если родители не отстанут от тебя? — голос друга дрожал, а воображение рисовало жестокие картины: как израненный мальчишка дрожит перед его дверью, а по щекам скатываются слезы, из горла вылетают жалкие всхлипы, которые разлетаются по пустынной лестничной площадке и затихают в ночи. Даже без слов он знал, что каждый раз, когда этот «шелудивый пес» возвращался домой, то получал новую порцию оскорблений от родителей, которые, скорее, похожи на животных, чем на людей, в которых дымится пламя ненависти к собственному дитя. Не раз и не два тот порывался сходить в полицейский участок, чтобы лишить этих черствых и безумных до мозга костей людей их родительских прав, но каждый раз мальчишка медленно качал головой и останавливал его, но было заметно, как дрожат его руки при одном упоминании об этом. Он на самом деле боялся их. — Эй, с днем рождения. Тебе уже одиннадцать. — друг протягивал ему небольшой конверт с деньгами, на обратной стороне которого было написанное от руки поздравление. — Они тебе нужнее сейчас. — с возрастом он стал более холодным и отстраненным от этого грешного мира, но к нему обращался с особой теплотой. — Твои родители даже сегодня не удостоили тебя взглядом? — Мг. — мальчик кивнул и спрятал конверт в небольшой рюкзак, который всегда таскал с собой. — Спасибо большое за подарок. Я ценю твою заботу. — Есть какие-то желания? — Есть. Одно. — загадочная улыбка заиграла на детском лице, а темно-красные глаза на миг озарила кровавая вспышка, которая тут же погасла за бесчувственной, но любезной маской, что прилипла к его лицу, словно её приклеили. — Мне нужно бежать. Прости. В ту ночь неспокойно спавший друг перевернулся с боку на бок и, нахмурившись, в очередной раз посмотрел на залитое белесым лунным светом окно, открывающее ему вид на стоящую напротив многоэтажку с горящими в ней окнами; в ту ночь, ожидая его возле двери, как только часы показали два, он напряженно поглядывал на время и с замиранием сердца ждал еле слышного стука, тревожась и порываясь тут же схватить вещи, одеться и выбежать на улицу, мчаться по знакомым проспектам, выискивая среди пустоты его, этого мальчишку, что словно тень мог испариться перед ним. Его воображение рисовало картины, будто он стоит на пустынном поле, а под ним скрипит пожухлая чёрная трава; словно в зимнем снегу, в ней увязает нога и тянет к сырой и мертвой земле, а впереди идёт темный и расплывчатый силуэт, скользит по этим убийственным растениям и на секунду замирает, чтобы обернуться и бесчувственным взглядом пронзить утопающего в этом бесконечном океане страданий. И сколько бы сил не прикладывал, сколько бы не пытался кричать и звать его, тот не оборачивался, упрямо шёл вперед, пока мрачная пелена не застлала всю вокруг — его друг, сидя на холодном полу у двери, под покровом ночи погрузился в терзающий душу сон. Мальчишка так и не пришел… В ту ночь кроваво-красные зрачки, в которых отражался дикий страх и бурлил бесконечный поток ненависти, уставились в найденную точку на стене, тонкие и дрожащие руки обхватили колени, а по щеками скатывались хрустально чистые слезы, однако во рту стоял мерзкий привкус крови, который словно стал его частью. Из-под прикрывших глаз ресниц он смотрел на руки, и к горлу подступала тошнота, казалось, будто белоснежная кожа запятнана бордовой грязью, а его лишенная детской радости душа насквозь прогнила. Скованный цепями ужаса маленький комок всю ночь ютился в пыльном углу на ледяном полу, вздрагивая от каждого шороха, от упавшей в непомытую вечером тарелку капли воды или от голосов, похожих на родительских, что тогда скрасили его одинокое влачение еще большей пронзающей, словно тысячами игл, сердце болью. Та посуда так и не была кем-то помыта. — Меня хорошо слышно? Подтверждаю, авария произошла в Ленинском районе на улице Горная. Приблизительное время — пять часов вечера. Причина — перерезанные провода тормозов. Видимо, кто-то желал им смерти. — одетый в полицейскую форму мужчина тут же спохватился. — На месте происшествия найдены документы. В машине находились двое, по-видимому, супруги, третий — их сын, отсутствовал. Докладываю, двое погибших, один — статус неизвестен. Холодный свет от люминесцентных ламп слепил его пустые зрачки, в которых все еще читался пережитый страх, дрожь в руках скрыть от смотрящих на него с любопытством глаз было невозможно; судорожно поднималась его грудная клетка при любом вопросе сержанта, который строго чеканил каждое слово: — То, что вина твоя — доказательств нет, не бойся. Но нам необходимо узнать, что произошло тогда. Скажи, что ты делал двадцать девятого октября в два часа дня? — Я… не помню… — глаза судорожно бегали по суровому и нахмуренному лицу, который с безнадежностью вздыхал и продолжал допрос: — Попытайся вспомнить, может, у тебя были какие-то обиды на родителей? — … — перед ним резко прояснились картины всех перенесенных им избиений и наказаний, и в глазах промелькнул огонек ненависти, который не скрылся от сержанта. — Нет… — Тогда, может, были какие-то знакомые, которые держали зло на твоих родителей? — Не знаю… я никого не знаю… — он попытался закрыть лицо руками, спрятаться за выстроенным железными стенами, но сохранять спокойствие он больше не мог и через несколько секунд дорожки слез отразились на его впалых щеках. — Пожалуйста, отпустите меня… умоляю вас… я ни в чем не виноват… мои родители… они…они… — он захлебывался слезами, продолжая умолять уставшего мужчину. — Я ведь… как я могу быть виноват?.. Это ведь… родители… мои родители… Я… Глубоко укоренившееся с детских лет чувство ненависти затмило что-то доселе неизвестное этому мальчику, что-то, что щемило горло невыносимой болью, что заставляло его снова и снова чувствовать внутри удушающую пустоту и возвращаться к тем знакомым лицам, которые отравляли его жизнь. Казалось бы, сердце его должно было радостно ликовать, но он хотел бы снова услышать их крики с кухни и увидеть на холодном полу забытую всеми разбитую посуду, ощутить чье-то тепло теперь в совершенно пустом доме и услышать, как они зовут его… — Убийца. — он широко открыл окрашенные кровью глаза и оглянулся. В комнате, где он оставался на время допроса было безлюдно, а раздраженный сержант ушёл разбираться с начальством. — Ты замарал руки в крови и теперь… доволен? — Мама? — его тихий голосок разнесся по пустой комнате с холодными бетонными стенами, от которого он тут же вздрогнул и замешкался, но все же выдавил из себя слова, которые никогда не произнес бы: — Мама, пожалуйста, назови меня грязным…

***

Вспыхнувшая на затянутом тучами небе молния отразилась в горящих кровавых зрачках, которые словно были затуманенными собственными мыслями, пустыми и не живыми, как и их обладатель, что спрятав руки в широкие карманы, шел среди слабо освещенных и безлюдных улиц. Сейчас парень больше всего походил на безжалостного убийцу, но только он один мог знать, какая буря эмоций раздирала его изнутри и какую боль приносила. Зачем он идет сюда? Чего на самом деле хочет? Нахлынувшие на него болезненные воспоминания детства ещё больше усугубили и без того шаткое психическое состояние Кадзухи, в голове стояла полная каша, и только дрожащие пальцы ощущали проходящий по его коже мороз. Может еще не поздно остановиться и повернуть назад? Ещё не поздно… все исправить? — Исправить? Ты хочешь что-то исправить? — в его голове этот смех был настолько естественным, что парень невольно усомнился, а не сказал ли это кто-то рядом; озноб в эту же секунду охватил тело, и дышать стало труднее. — Разве совершив грех, ты имеешь право на искупление? — Отъебись. — зло огрызнулся он, из последних сил борясь с расползающимся по телу отвратительным чувством, будто… будто он вновь запятнан кровью, осквернен и по уши погряз во мраке ночи. — Но ты ведь убийца. — голос шептал ему на самое ухо, глубоко укореняясь в его мыслях. — Разве сделав шаг назад, ты не останешься им? Разве то, что ты сейчас делаешь, не показатель того, что ты ничтожная грязь? Противный. Мерзкий. Грязный. — Заткнись! — отвратительное чувство сильнее разошлось по телу, и даже то, что он закрыл уши, не помогло спрятаться от преследовавшего его навязчивого голоса. — Я больше не хочу слушать тебя! Заткнись! Заткнись! — Запятнанные кровью люди грязны. Они никому не нужны. Ты никому не нужен. Даже им. — сейчас Кадзуха как никогда лучше понимал, к чему принуждает его этот голос и чего хочет — навсегда погрузить в пучину страданий, из которой ему не выбраться. Но он… давно стал частью его жизни, именно поэтому он не мог не слушать его и не мог прогнать. Плотно сжав губы и прокусив их до крови, он зашагал прочь от того места, будто пытаясь оставить там частичку себя. Вновь всё озарила яркая вспышка молнии, пронзая небеса белоснежным пламенем, что огоньком бегал в зрачках медленно волочащегося по узкой и безлюдной улочке парня, который будто был раздавлен лежащими на его плечах тяжестями — может, повернуть назад и встретиться с холодным и испытывающим, презрительным взглядом Хэйдзо? Может стоит признаться, что все это глупая игра страха, который за невидимые ниточки дергал его? Но больше всего он сейчас боялся увидеть отворачивающиеся от него малахитовые глаза и презирающую ухмылку, будто он какая-то бездомная шавка или пыль под его ногами. Ничтожество. Гниль. Мерзкая грязь под подошвами людей. И только он занес руку, чтобы ударить себя, чтобы избавиться от въевшейся в кожу и кости гниль, как схватившая его за запястье холодная ладонь резко остудила желание, а знакомый голос вернул в суровую реальность, где ему не было места. — Идиот. Читаемая в глубоких глазах забота была скрыта новой вспышкой молнии; стоявший за его спиной Скарамучча негромко фыркнул и убрал руку с запястья, выплевывая из себя слова: — Не делай этого. Ты… — но он не смог договорить, как сверкнувший в темноте ночи металлическим блеском предмет пронзил его тело в области печени, не успев опомниться Кадзуха повернул нож и вынул его, затуманенным взглядом наблюдая, как красные капли скатываются по острой поверхности, как ночной воздух разносит невыносимый запах крови и как смотрит на него Скарамучча… как смотрит… Только заглянув в его бездонные зрачки, парень от страха отшатнулся: в них не читался ужас, не горело пламя ненависти, только покорная пустота — на губах застыла упрямая ухмылка, такая жалкая и хлипкая, лицо исказилось от боли. Будто опомнившись от глубоко кошмара Кадзуха выронил из рук нож и, не проронив ни звука, склонился над истекающим кровью другом, судорожно выискивая глазами место ранения, чтобы безутешно попытаться остановить кровотечение, чтобы… исправить ошибки? — Блядская жизнь… — отхаркнул кровь Скарамучча. — А я так надеялся, что до этого не дойдет… — Прости, — Кадзуха и сам не знал, что этим пытался сказать, но руки его дрожали, а противное и мерзкое чувство в сердце достигло своего апогея, словно жаждало только этой минуты, — умоляю… — Идиот… — сухо рассмеялся парень, от усталости прикрывая глаза; с каждой секундой его жизнь подходила к концу, с каждым глотком он чувствовал бурлящую и пульсирующую в горле кровь. Превозмогая боль он все еще пытался говорить, откашливая стекающую по его подбородку «красную грязь»: — Я тебя… никогда не винил… — Скарамучча… Куникудзуси… прости… — шептал Кадзуха, пока его горло сковала невыносимая и жгучая боль. — Не зови меня Куникудзуси… Я больше не тот ребенок… Я больше не… слабый. — на миг его губы растянулись в улыбке, а окровавленные пальцы потянулись к щеке Кадзухи, вытирая скатывающуюся по коже скупую слезу, оставляющую мокрую дорожку. — Давно не видел… чтобы ты плакал. — Скарамучча… умоляю… — на миг он замолчал, подбирая нужные слова, но секунда за секундой на его глазах тлела жизнь человека, и промедление ложилось на его плечи тяжелой ношей. — Пожалуйста, назови меня грязным… — Грязным…? Ха-ха, — от напряжения из раны хлынула кровь, но парень продолжал смеяться, даже если ему осталось совсем недолго. — Все как тогда, ты… твердил, что грязный… Но ты, — он вновь закашлял кровью, а сил на разговор больше не осталось, — не грязный, ты просто запутавшийся… От этих слов прикрытые влажными ресницами глаза Кадзухи наполнились слезами, впервые за очень долгое время он ощущал такую слабость в теле, каждой клеточкой чувствуя расходившуюся дрожь. Смертельно-бледное лицо Скарамуччи теряло краски, на сиплом вздохе, застрявшем в горле, приоткрытые губы еле слышно и неразборчиво прошептали последние сказанные им в этой жизни слова: — Я когда-нибудь был… тебе важен…?