Ad aeternum

Холодная дождевая капля упала рядом с приоткрытыми пустыми глазами, оставляя влажную дорожку, стекла по щеке; следом за ней упала ещё одна и ещё, пока небо вновь не окрасила ярая белоснежная вспышка, и постепенно не начался ливень, смывающий впитавшуюся в плоть кровь. Его руки беспрестанно дрожали, когда касались охладевшего тела, кроваво-красные зрачки не находили себе места, а губы приоткрывались, словно пытаясь ещё раз позвать мертвеца по имени, услышать резкий голос, за которым была скрыта неисчерпывающая забота: — Скарамучча… пожалуйста… назови… меня… меня… прошу… — он больше не мог произнести это слово. Теперь ничего не имело значения, никто больше ему не ответит, да и сам он в состоянии понять, на какое дно опустился, словно животное следуя неподдающимся контролю низменным инстинктам. Комом в горле застряли слова, слезы снова выступили на краю глаз, а руки непроизвольно потянулись к лежащему окровавленному ножу — он сделал это своими руками, убил… самого близкого человека, и только после смерти того понял, что потерял. Как и со смертью родителей, прямо как и тогда, он ощутил себя беззащитным комочком, способным только как трусливый заяц прятаться по пыльным углам и с горечью глотать преподносящие миром испытания. Пальцы оплели ледяную рукоять ножа и, превозмогая невыносимую боль в сердце, он попытался прийти в себя, чтобы хотя бы… скрыть лежащий перед ним труп или, скорее, проститься с ним. Вот только руки его наотрез отказались подчиняться, и уже через секунду холодное лезвие было приставлено к горлу, резко подступила тошнота и в глазах потемнело; в мерзлом мраке он мог разглядеть только иллюзорные, смотрящие на него с сожалением пустые глаза, ощутить прилившую и стучащую в висках кровь. — Я не заслужил твоего прощения. — застывшие на глазах капли слез скатились по щекам, а жалкий голос задрожал. — Я… ведь как я мог убить важного… для меня человека? Услышав бы это покойник, он тут же самодовольно улыбнулся, чтобы скрыть сияющий в глазах огонёк радости, и… но чтобы он сделал? Разве Кадзуха хоть раз признавался в этом? Разве не он в большинстве случаев начинал скандалы и выпускал на нем весь гнев, если вдруг его что-то не устраивало? Сбегал. Отворачивался. И в конце концов убил. Разве его предал Скарамучча тогда, когда просто отвернулся от бившегося в припадке сумасшествия мальчика? Он ведь просто ничтожество, не заслуживающее ни капли доверия, разве есть в нем что-то хорошее, кроме засевшего в глубине кричащего страха и отравляющей кровь ненависти к себе? Руки его по локоть замараны в крови, которую не отмыть годами всей его жизни, а на душе, словно камень, лежат смерти всех близких. — Достоин ли я после этого… жить дальше? — непроизвольно вылетевшие из его рта слова заглушил тарабанящий по металлической крыше полупустого пятиэтажного дома дождь, — достоин был зваться твоим другом? — горло сковала боль, и, не в силах что-либо ещё сказать, он опустился на колени, судорожно умоляя простить покойника свой грех. — Слабак. — равнодушный голос на миг затмил все его терзания, и даже глубоко въевшийся в легкие запах крови будто рассеялся; влажные от слез глаза были прикованы к фигуре девушки в темном плаще и с зонтом, зажимавшую меж зубов сигарету. — Не глазей на меня. Надо было изначально сдаться. — Почему ты так рано…? — Предположила, что ты не сможешь. — холодная усмешка отразилась на её губах, и за два шага она оказалась возле мертвого тела, ощупывая его. — Угу, вот как. Жестоко же ты заставил его страдать от боли. Собственного друга, ха-ха. — Заткнись… сука, просто замолчи! — эмоции взяли над ним верх, хотя всё, что она сказала — чистая правда, просто он все еще не хотел мириться с тем, что заставил корчиться от боли дорогого ему человека, заставил потакать своим прихотям, даже зная, чем это обернется… — Сволочь! — он вновь занес руку для удара, но только и мог, что судорожно дрожать и в конце концов опустить её, прожигая пустым взглядом хладной труп. — Прости… — Поздно извиняться. — она выдохнула едкий дым. — Ты убил не одного человека, у мертвецов уже ничего не попросишь. Ты сам принял это решение, правда разрываясь на две стороны. Но и похуй — голова не думает, а руки делают. — равнодушно произнесенная фраза словно стрела пронзила сердце, ведь все было именно так — он даже не успел понять, как перед ним уже лежал истекающий кровью бессильный человек, что только может через раздирающую боль успокаивать его. Даже находясь на грани смерти Скарамучча все еще был тем, кто готов идти с ним до конца, кто разделил бы заботы и тяготы. — Ты все еще хочешь действовать согласно нашему плану? То есть начертить эту каляку на стене? — Дождь мешает. — но вместе с этим холод капель заглушал боль в сердце и скрывал слезы на щеках. Пожалуй, он не хотел, чтобы тот заканчивался. — Угу. — она помедлила. — Тогда второй шаг? Давай мне ту штуку. — Я сам, ведь кровь на моих руках больше не отмыть, ха-ха. — он с трудом выдавил из себя пропитанный ненавистью смех и потянулся к белоснежному, словно спящему, лицу, задерживая взгляд на изгибах кожи, будто стараясь оживить и отпечатать в памяти все связанные с ним моменты — от первого знакомства до последнего слова. — Прости меня, Скарамучча. — голос все еще дрожал, но льющиеся из сердца извинения были искренними; полностью утопая в вине, Кадзуха готов был произнести эти слова сотни раз… вот только больше он его не услышит. Рука скользнула по одежде и остановилась возле открытой раны. — Эй, не оставляй отпечатки. Надень. — она бросила к его ногам латексные перчатки и многозначительно улыбнулась, будто наблюдая за не решающейся собачкой, которая после смерти хозяина боялась принимать кость от незнакомца. — Не создавай мне проблем. И давай заканчивать тут. Нам ещё от трупа избавляться. — до этого в совершенно равнодушном взгляде вспыхнул кровожадный огонек, который девушка тут же поспешила скрыть, устало выдыхая и прикрывая глаза.

***

В его зрачках отражался блеск пляшущего огня, в котором будто утонуло всё его прошлое: тепло согревало продрогшее после холодного дождя тело, опаляло приблизившиеся к костру дрожащие ладони и освещало исказившиеся болью лицо. Рядом выкуривала сигарету девушка, что с тоской поглядывала сквозь кроны деревьев на скрывшийся в толще облаков белесый месяц. Пламя вспыхнуло с новой силой, когда она подбросила туда свою старую окровавленную одежду и с отвращением отвернулась, стряхивая с рук остаточное чувство грязи. — Ты живешь в старом районе рядом с лесом, где ночью могут шляться только убийцы. — потянул Кадзуха, отдергивая руку от разгоревшегося костра, когда тот чуть не коснулся его пальцев — почему-то это напоминало ему разгоряченную кровь, которая так же стекала, как игралось пламя, и впитывалась в кожу. — Ты не боишься смотреть в глаза смерти и умеешь избавляться от улик. Что ты скрываешь? — Разве тебя это касается? Мы заключали словесный договор о том, что я рассказываю о нашей связи с детективом, но не моё прошлое. Не лезь в эти дела. — Твоя квартира полупустая и в ней нет ничего лишнего, — продолжил Кадзуха, — значит, я имею право делать какие-то выводы? — Делай что хочешь, идиот. — Сколько сейчас? — он оглянулся: вокруг них сплошь разрослись раскидистые деревья, и даже вдалеке не мелькали огни дорог и не горел идущий с окон свет квартир. — Столько, что тебе пора уходить, а не сидеть тут и сожалеть о прошлом, — раздраженно бросила она, — я закончу сама, нахуй вали отсюда. — Могла бы сказать это поласковее, — со вздохом произнес тот, понимая, что не время препираться — показалось, будто она злится не на него, а на саму себя, презирает душевную тоску и слабость перед лицом смерти. — Синобу… — начал было он, но тут же замолчал, выдавливая из себя слова, в которых все еще слышались ноты грусти: — спасибо. На секунду опешив, девушка тут же взяла себя в руки и недовольно фыркнула, но даже этого хватило прозорливому Кадзухе. И он ушёл. Тяжелым шагом ступая по соединенной из пазлов памяти лесной тропе, пытался обработать все события, произошедшие за несколько дней, и понять, когда он ступил на кривую дорожку — быть может несколько лет назад, когда встретил Хэйдзо? Когда увидел в нем словно сошедшего с небес и предначертанного судьбой «ангела», державшего в дождливую погоду над ним бирюзовый зонтик, а в снежную согревающего его в крепких и нежных объятиях. Ведь уже в первые годы знакомства, восприняв заботу за острие заточенного ножа, спрятанного за спиной, он с ожиданием предательства солгал ему и спрятался, словно дикое животное, боящееся света, отвернулся и сбежал. Упавшая с края листа капля дождя за долю секунды оставила дорожку на его щеке, словно скатившаяся слеза боли, она так же жгла кожу; в глазах снова защипало, на кончике языка почувствовался въевшийся привкус крови и ресницы предательски задрожали — почему же он сожалеет о том, что уже потерял? Почему не в силах был укротить свои низменные инстинкты, остановить эти бесполезные мысли в голове и подавить желание… он так хотел вернуться назад, отдернуть собственную руку от ножа и дать звонкую пощечину, вернуться… и все исправить. Вернуться. Сердце пропустило пару болезненных ударов, от которых захлестнувшая его с головой ненависть комом застряла в горле; быть может, в этом безмолвном лесу он затеряется и навсегда сгинет? После смерти кто для него дороже — Хэйдзо или Скарамучча? Можно ли было вообще класть их сердца на чашу весов и отмерять кровью их деяния, нужно ли вообще было расставлять приоритеты? Но он боялся, боялся и все еще боится направленных на него двух, словно изумрудных, зрачков, которые со страхом оценивали бы его, не хотел слышать вырывающиеся изо рта слова, что пронзили бы душу и сжали, смяли, словно клочок ненужной и исписанной бумаги: — Кадзуха. — холодный, настороженный и отрезвляющий голос. — Как я мог любить такого, как ты? Быть может, это всего лишь его мысли и опасения, плод фантазии и не больше, но каждый раз думая об этом, страх преобладал над всем, без оглядки вел вперед и затмевал разумные мысли, которые наравне продолжали твердить только об одном: — Ты ему не нужен. Одинокие и грязные псины должны валяться в куче грязи, а он — созданный тобой идеал. Тот идеал, которого ты не заслуживаешь, гниль. Страх насквозь пропитал тело еще с пеленок: страх быть отвергнутым и потерянным, вечно блуждая сквозь отвратительные мысли, словно пытаясь выбрать нужную развилку, но в конце концов теряясь; страх одиночества, как тогда, уткнувшись в сжатые колени он лил обжигающие слезы и ненавидел себя, мечтал об утопических днях, где его любили и лелеяли, где на него не смотрели, как на отброса этого мира, а признавали на равных. И оказавшись в полной темноте, где не видно собственных рук и стекающих по лицу ледяных слез, он мечтал, что однажды найдется тот, кто нежно обнимет его за вздрагивающие от боли плечи, кто прижмет к себе и будет шептать на ухо нежные слова, от которых бы пересыхало горло. Ведь Хэйдзо и был тем, кто словно лучик солнца осветил поглотившую душу тьму, кто стал ликом луны в полном мраке ночи. Он ухватился за него, словно за спасительную соломинку, словно тонущий в вязкой пучине за выступившую из мерзлой земли гладкую коряжку, которая покрывалась смолью от каждого прикосновения, и напрочь забыл о том, кто на всем пути был путеводным фонарем, кто жертвовал собой, чтобы провести сквозь волны горя и отчаяния, когда казалось, что его с ног до головы поглотила безысходность. Кадзуха прикрыл глаза, стараясь вынырнуть из потока бегущих мыслей и твердо зашагать вперед.

***

Время давно перевалило за полночь, и скучающий детектив, который дежурил в ночное время, уже несколько раз туда-сюда погулял по зданию, всматриваясь в заключенные в рамочки своды правил и строчки из уголовного кодекса. Его глаза покрыла туманная дымка сна, однако от пропитавшего стены затхлого запаха все желание прикрыть веки в мгновение улетучивалось. Поэтому борясь с наступающей на него дремотой, он в очередной раз обошел все пустынные коридоры и вернулся в свой кабинет, устало положив голову на стол и несвязно пробормотав: — Какая же скукотища. Разобравшись с кипой бумаг в архиве, разложив все завершенные дела по полкам, он и правда не знал, чем занять себя. Из-за того, что дежурство выпало именно на этот день, без какого-либо предупреждения капитан махнула на все рукой и ушла с коллегами по домам, оставив нескольких юнцов в дежурной части и его, Хэйдзо — следователя и частного детектива, который был обязан присматривать за младшими работниками и разбираться с устроенными пьяницами дебошами, если бы их привезли в эту ночь. К счастью или нет, но в полке рабочего стола он припрятал ту самую книгу, которая являлась третьей загадкой в их игре, где, словно шашки, они совершали ходы, не руководствуясь собственными чувствами. Или они шли вперед только благодаря им? Хэйдзо и сам не понимал уже, к чему ведет их игра и что в конечном итоге случится с их отношениями. Но он не хотел все так заканчивать, не хотел видеть его опечаленное лицо, на котором больше не играла хитрая улыбка, и не горели кровавым огоньком глаза, не хотел бы лицезреть, как тот терзает себя. Уж если сотворенная его руками игра подарит ему успокоение, он будет играть в неё до конца. Однако, что будет, если он оступится вновь? Этот вопрос не давал ему покоя с самого начала, ведь по закону, этому чертовому клочку правил, он должен будет предстать перед судом за свои деяния. И пусть скрыть информацию об убийстве с помощью сибирской язвы кое-как с горем пополам ещё можно, то утаить остальное уже сложнее в разы. Сука, как же путано. Кадзуха медленно и верно пытается от него убежать, и меж тем становится все ближе и ближе, будто каждая загадка — ступень вверх, где на последней ждет он, такой грустный и одинокий парень с тяжелым взглядом и не менее плачевным прошлым. Неужели в его намерениях сохранить дистанцию до конца игры? Сложно сказать наверняка, что Кадзуха чувствует на самом деле: может он сам блудит меж лабиринтов мыслей, а может играючи идет по вытоптанной тропинке своего плана. А что до него…? …он хочет быть рядом с ним, только и всего, ведь так? Правда ведь? Правда…? …блять. Резко мысли оборвал стеснительный стук в дверь и неуверенный голос заходящего в кабинет молодого парня: — Детектив Сиканоин, к вам тут… эм…гость? — на несколько секунд повисло томительное молчание. — Парень блондин. Говорит, что вы ему нужны. Кадзуха? Хэйдзо незамедлительно перевел неоднозначный взгляд на часы и чуть помедлил, будто в эту минуту переваривая все то, что происходило. Но голос вновь отвлек его от раздумий, слабо позвав: — Детектив Сиканоин? — Пусть проходит. — в душе будто прошла волна тревоги, но он кое-как смог выдавить из себя все такой же равнодушно-любезный тон. Дежурящий парень скрылся, и только спустя минуту в коридоре раздались торопливые шаги — Хэйдзо устало потер переносицу и с тяжестью в теле встал со стула, собираясь пойти к «гостю» навстречу. Только с каждой секундой напряжение в его душе усиливалось, особенно, когда с тихим скрипом захлопнулась за вошедшим дверь, когда он, скрывая за белоснежной челкой опустошенные глаза, припал к его груди, а дрожащие пальцы смяли часть одежды. Замерев от неожиданности детектив только и мог, что тихо позвать его: — Лисёнок…? — по привычке вылетело. Давно он так не называл его… и от этих слов боль сковала горло. Но в ответ Кадзуха лишь сильнее сжал его одежду, даже не замечая прочесывающих прикосновений по макушке, ласковой руки, что спустилась по дрожащим плечам и позвоночнику и замерла. Хэйдзо давно не видел парня в таком состоянии, и уж точно с кошмарами заявляться посреди ночи он не будет — в душе от заполнивших его голову мыслей поднялась новая волна тревоги, которая будто заживо съедала изнутри. Он мягко отстранил его от себя и ласково прошелся ладонью по щеке, намереваясь приподнять челку и взглянуть в глаза, но Кадзуха только вырвался от прикосновений и отвернулся, сжимая губы а одну тонкую линию. — Кадзуха…? — с каждым несвойственным ему действием Хэйдзо все больше и больше начинал хмуриться, а в груди учащенно биться сердце. — Присядь, Кадзуха… — сумел прошептать он ласковым тоном, протягивая руку, — пожалуйста, послушай меня. Он и правда послушал, словно находясь в прострации и не понимая, где находится, на ватных ногах подошел к дивану и долго стоял перед ним, будто не решаясь присесть. — …Кадзуха. — кажется, звать его было бесполезно, но он продолжал это делать, надеясь услышать ответ. — Кадзуха, что случилось? Но парень настойчиво молчал, через боль сглатывал и до сих пор не поднимал на него глаза, скрывая их за неровно лежавшей челкой; Хэйдзо присел на корточки рядом с диваном и потянулся к его незаметно дрожащей руке, сжатой в кулак, и накрыл её своей ладонью. Ледяная. — Прости меня, — одни лишь губы шептали это безжизненным голосом, — я… От этого давящего голоса Хэйдзо вздрогнул и перевел беспокойный взгляд на опечаленное лицо парня, на плотно сжатые губы и трепещущие ресницы, опустошенные глаза, по краям которых собрались редкие и скупые слезы, которые так и норовили сорваться и скатиться по щеке. — Я… Он наконец поднял красные, пропитанные болью зрачки, на детектива и тут же прозрачная слеза скатилась по его щеке, оставляя мокрую дорожку за собой. — Прости меня. Хэйдзо больше ничего не хотел слушать, немедля прижавшись к продрогшему телу, которое под напором его рук сильнее задрожало и в конце концов обмякло, а намокшие от слез глаза уткнулись прямо в плечо. Находясь так близко детектив наконец смог уловить тонкую нить запаха, которую он давно умел распознавать — кровь; тут же испугавшись подобных мыслей, он только сильнее прижал к себе дрожащее тело и мысленно выругался — если все зашло так далеко, что делать ему…?