Ad aeternum

Ресницы слегка дрогнули под напором просачивающихся сквозь жалюзи и хмурые облака слабых солнечных лучей; от попавшей в нос и щекотавшей пылинки хотелось чихнуть, но парень лишь поморщился, с трудом разлепляя глаза после вчерашней ночи, когда он со всхлипами бросился в объятия Хэйдзо и расплакался прямо у него на плече, как пятилетняя девочка, извиняясь, извиняясь и вновь извиняясь перед тем, кого уже было не вернуть, кто больше не притронется к нему и не воскреснет, собирая тело из объятого огнем пепла. Может, он искал утешения в этом человеке, к которому так стремглав бросился, может, хотел лишь глазком взглянуть, чьи же жизни он смел судить, чью кровь он пролил и ради кого это сделал, а, быть может, он хотел возненавидеть себя настолько, что… Кадзуха мучительно сглотнул засевшую в горле боль, судорожно приоткрывая кроваво-красные зрачки и сталкиваясь с лишенным красок малахитовым взглядом, в котором читалась нестерпимая боль, синяки выдавали ночь без сна, а рука по обыкновению покоилась на растрепанных волосах, медленно перебирая спутавшиеся пряди. Ощутив еще одно машинальное прикосновение к голове, парень тихо подал голос: — Хэйдзо…? Детектив лишь выдавил из себя дежурную улыбку, но взгляд остался таким же отрешенным и далеким, будто сейчас он совсем не рядом с ним, а где-то далеко всматривается в бескрайную даль на алый закат, что так похож на цвет его глаз, и медленно перебирает рукава измученного годами пиджака. От отрезвляющего чувства в душе, словно его окатили ведром холодной воды, что похоже на мучительно проевшую плоть дыру, он мысленно захотел свернуться, как в проклятые детские годы, в беззащитный клубочек, забиться в угол и оттуда с хищным взглядом наблюдать. — Хэйдзо… — позвал он вновь, чувствуя, как до дрожи кончики пальцев касаются его кожи и проходят по щеке, словно вчерашняя слеза. — Больно? — голос Хэйдзо прямо-таки источал беспокойство, но при этом чувствовалось нечто иное, что заставляло глуховатые голоса в голове Кадзухи вновь оживиться и наперебой заговорить о никчемности и ненужности. — Ты вчера… — он проглотил слова и лишь покачал головой, — нет, ничего. Кадзуха и сам прекрасно помнил, что произошло вчера — теперь эти мысли будут преследовать его, поедать душу изнутри; дрожь разошлась по всему телу оттого, что рука Хэйдзо нежно прошлась по тыльной стороне ладони парня, шаг за шагом пробираясь к пальцам, пока детектив не потянул её к губам, оставляя след от поцелуя и разделяя каждое слово непродолжительной паузой, произнес: — Ты всё ещё мой помощник. От этих слов лежащий на его коленях Кадзуха встрепенулся и принял сидячее положение, пытаясь осознать и переработать происходящее, понять по таким потускневшим глазам, что же на самом деле творилось в душе у Хэйдзо в эту чертову ночь, и почему их миры в один миг перевернулись с ног на голову, но не давая опомниться, детектив, размяв затекшие конечности, подвинулся поближе к Кадзухе, заставляя парня упереться спиной в мягкий подлокотник. Слегка пробежав взглядом по растерянному лицу, он спрятал малахитовые зрачки за ресницами и приблизился к губам Кадзухи практически вплотную так, что тому можно было кожей почувствовать его тревожное дыхание и исходивший горький запах от сигарет; рука мягко обвила затылок и притянула поближе, ухо обжег хрипловатый шёпот: — Пожалуйста, не убегай от меня… В тот же миг их губы соприкоснулись в горьком поцелуе, как и в первые дни, когда Кадзуха только-только приехал в этот город, когда в голове не было ни единой мысли о промахе; но теперь он в его власти, в плену у этих малахитовых глаз, что пронзают его и без того трепещущее тело, принося невыносимую боль, — даже этот поцелуй был похож на сплошную пытку, в нем не было чего-то романтичного и теплого, отчего его сердце билось чаще и путались в клубок мысли, теперь же оно стучало глухо, будто перестало жить. Волной накатившие воспоминания вновь вонзились в его грудь с ещё большей силой, особенно, когда парень переварил только что сказанные детективом слова. — Пожалуйста, не убегай от меня! — задыхался Скарамучча от крика, протягивая руку, чтобы ухватить собирающего вещи Кадзуху за запястье, сжать до красных полос, лишь бы остановить от поспешных действий. Но что тогда он мог сделать? Надрывно звать его и только, прожигать взглядом юношескую спину и сжимать руку в кулак, чтобы удержать в себе хлестающий порыв ярости вперемешку с бушующим, словно волны во время шторма, чувством вины, что за годы сильнее пустило корни в его сердце. Он никогда не был его родителем или опекуном, не мог заставить насильно остаться дома, будто собачонку на привязи, поэтому всего лишь тяжелым взглядом буравил, прикусывая губу то ли от беспомощности, то ли от кипевшей злости, будто он был использован как игрушка. Как тряпичная кукла. Хотя это заслуженное наказание — Скарамучча как никто лучше это знал. Тогда Кадзуха, конечно, не понимал, насколько сильно ранил хрупкие чувства друга, которые тот так старательно скрывал за взращенной маской, не знал, как сильно тот порывался в ненависти придушить себя после его ухода, как разбивал костяшки до крови, выплескивая терзающие эмоции. Он и сам не помнил, почему тогда сбежал и оставил его в полном одиночестве после того, как единственный в то время и самый близкий человек своими руками обеспечил ему жизнь не запертой в клетке псины, а вольного существа из его мечтаний, когда тот пропадал с утра и до поздней ночи не возвращался домой, лишь бы заработать денег на проживание — его отец изредка из жалости выделял ему никчемные копейки, мать же он потерял совсем недавно — крутился, словно гребаная белка в колесе. От подобного осознания темная пелена покрыла глаза, а голова словно раскалывалась на тысячу осколков — он будто видел перед собой расплывчатое лицо, исказившиеся в гримасе боли, слышал его отдаленный, призрачный голос, что заставил кровь заледенеть: — Я когда-нибудь был тебе важен…? Холодный озноб прошел по спине, и не в силах больше совладать с клокочущими внутри чувствами презрения, он попытался оттолкнуть Хэйдзо и вырваться из его крепких, удерживающих объятий, но тот вновь перехватил инициативу, скользнул по запястью парня и завел за спину, аккуратно сжимая пальцами, при этом нашептывая на ухо: — Не вырывайся, Кадзуха, пожалуйста… Он вновь прильнул к нему губами, будто это был последний раз, когда он сможет насладиться столь желанной близостью, когда сможет ощутить под собой тепло его тела и вдохнуть знакомый запах, среди которого предательски жгла нос толика впитавшейся крови — сейчас, пожалуй, он хотел одного, чтобы время для них навсегда остановилось, чтобы замерла стрелка на часах. Обмякшее тело невольно подчинилось, сдалось под его напором, и Кадзуха терпел томительный поцелуй, чувствуя колкое чувство в области сердца, терпя легкое головокружение, не в силах сказать что-то и даже прошептать, будто он вновь в плену своих страхов, которые то и дело пытаются завладеть им. Хэйдзо бесстрастно перешел к его шее, оставляя на ней следы от горячего поцелуя и выдыхая, прижимаясь носом и нашептывая: — Не бойся. Лучше помоги мне, Кадзуха. — восприняв молчание за немой кивок, осторожно продолжил: — Правда ли, что море олицетворяет истину в книге «Повелитель мух»? Ты ведь читал её? Ошарашенный Кадзуха замер от подобного вопроса, даже сердце будто перестало стучать в груди; за долю секунды невозможно взять себя в руки, по крайней мере в этом положении, поэтому он продолжал молчать, словно рыба, пока на шее от сдавленного глотка дернулся кадык. Молчание, правда, — золото. — Ладно, возможно, я поспешил. — мягко отстранился Хэйдзо, наблюдая за бегающими глазами парня, что вжался в этот проклятый подлокотник всем телом, не смея пискнуть, — удивительно, на губах детектива заиграла легкая удовлетворительная улыбка. — Не томись здесь больше. — рука соскользнула с запястья Кадзухи. — Ты можешь идти, я больше тебя не буду задерживать. Мужчина принял сидячее положение, закинул ногу на ногу и окинул уходящего в безмолвии парня прощальным взглядом, но в конце концов вновь окликнул его слабым голосом: — Пожалуйста, Кадзуха, только не убегай… Скривив губы и опустив взгляд, он услышал, как закрылась дверь и как отразились эхом удаляющиеся шаги. Медленно поборов желание ринуться за ним, Хэйдзо до боли сжал руки в замок, запрокидывая голову, чтобы сдержать нарастающее чувство боли внутри и влагу на краю глаз, повторяя вслух уже самому себе: — Однажды ты сказал мне, что больше всего боишься одиночества, но теперь… разве сам не закапываешься в нем? Ты привык убегать, и я никогда не имел сил остановить тебя. Но я обещал быть всегда рядом, никогда не бросить. Поэтому, пожалуйста, Кадзуха… прекрати приносить нам обоим боль.

***

Запах старой бумаги наполнил легкие, когда Хэйдзо прикрыл за собой дверь и ступил на территорию архива, «спрятанного» в отдельной пристройке рядом с участком; рука прошлась по шероховатой поверхности светло-зеленых стен, будто прощупывая давно утерянные и оставленные кем-то следы, глаза пробежались по краю потолка, выискивая спрятанные камеры. С тяжелым вздохом он заложил руки за спину и пошел средь увесистых полок, доверху забитых папками об уголовных делах против личностей с помутившимся от алкоголя или наркотиков рассудка. Совсем недавно он сам раскладывал здесь завершенные дела, бродя словно странник по лабиринту, путаясь в дорожках и теряясь средь ходов; сейчас, правда, ситуация не лучше: тысячи и тысячи папок отражались в его глазах, пока он искал средь хранящихся в этом месте за десять лет разных дел нужное, водил по потрепанным и сшитым нитью пыльным корешкам кончиком пальца и задумчиво бормотал себе под нос: — К-001… К-006, К-007. — пристальный взгляд остановился на последней папке, и, слегка прикусив губу, Хэйдзо потянул ее на себя; то ли от предвкушения, то ли от томительной боли забилось в груди сердце, когда он потянул за бордовую нить и открыл пожелтевшую от сырости в этом месте папку. Возбужденное совсем недавно детективом против неустановленного лица дело №К-007. В папке хранились несколько фотографий, перечерченных бумажек и три скрепленных степлером записки, на одной из которых отчетливо проступала капля крови. Для Хэйдзо этот документ ровным счетом не приносил никакой пользы, разве что существовал для вида и по требованию полиции, поэтому он равнодушно перелистал все имеющиеся улики и вновь оглядел стык потолка и стены — кажется, сюда обзор камеры не доставал — свободной рукой вытаскивая из кармана смятый и пахнущий чернилами листок с фотографией и номером телефона внизу. Приятный парень смотрел на него будто мертвыми, глубокими глазами; от одного взгляда на фотографию у Хэйдзо вновь сжалось сердце, и загудела в висках кровь, глухо отдавая ударами, пальцы нервно смяли уголок этой бумажки, — по его предположениям этот человек должен быть мертв. Суетливо сложив в папку злосчастный кусок и затянув её нитью, он мысленно выругался, — но в то же время облегченно вздохнул, — что они до сих пор отстало пользуются объемистыми горами бумаг, чтобы день и ночь заставлять сотрудников перебирать их, а не хранят все это на памяти компьютера. Ещё не время. Он поплелся обратно в главное здание полиции, по дороге с подозрением вглядываясь в светло-зеленые стены, заключенные в рамочки своды правил, решетчатые окна и отражающиеся в них блики продолговатых ламп — атмосфера и правда угнетающая. Мимо него, беспокойно что-то доказывая собеседнику по телефону, прошел знакомый сержант, поздоровавшись легким кивком головы, и скрылся в тени. Только голос его продолжал эхом разлетаться по, казалось, бесконечному коридору: — Я вам повторяю, вы должны уведомить МВД по Богородскому району о подозрении в ночном убийстве, — раздраженно повторял он, — мы к нему не имеем отношения. В конце концов голос удалился и стих, а навстречу мужчине размеренно шагал уже другой человек, беспокойно оглядывающийся; однако лицо капитана засияло, когда она увидела детектива, ушла суровость и губы, по обыкновению, расплылись в простодушной улыбке, что удивительно с её-то работой. — Детектив, детектив… — потянула она, предвкушая что-то необычное, но Хэйдзо выдавил из себя дежурную улыбку, к которой так привык, и встретил её отрешенным взглядом. — Для тебя есть дельце. Обычно так начинался длинный-предлинный «диалог», в котором один слушал и изредка кивал, второй же человек без умолку нахваливал его способности и в тот же момент жаловался на некомпетентность сотрудников. Но в этот раз все было иначе: женщина достала откуда-то небольшую коробочку, завернутую в пергамент и перевязанную рыжей потрепанной лентой, и с таинственной улыбкой да любопытствующим бликом в глазах протянула её Хэйдзо, довольно произнося: — Твое.

***

Тело будто налилось свинцом, и с трудом давался каждый шаг; при сдавленном вздохе грудь словно оплетали тугие жгуты, и воздуха становилось все меньше и меньше, отчего на последнем издыхании он кое-как добрался до их опустевшей квартиры и захлопнул за собой входную дверь, прислоняясь к холодной поверхности спиной и сползая по ней, обнимая себя знобящими руками. Отчего-то так больно внутри… Больно… больно… больно… Невыносимо больно…! Изо рта вырвался жалкий всхлип — холод пронзал до костей, темнота окутала последнюю светлую часть души, последнее, что осталось у него живое; в голове царил бесконечный хаос. Казалось, совсем недавно Скарамучча еще держал его запястье и в глубоких глазах мелькала забота, ещё не так давно он звал по имени и понимал, что мечты его давно разбиты вдребезги. В ушах эхом звучала излюбленная издевательская нотка: — Идиот. Этот парень часто мог звать его так, но сказано это было не из злости или ненависти не потому, что хотел рассориться и прекратить годами связанную дружбу, а потому, что не мог иначе: всякий раз, когда он пытался выдавить из себя сладостные слова благодарности и нежности, то сжимал губы в тонкую линию и хмурился, напуская маску из раздражения и самоуверенности, и просто под нос ругался. Ведь иначе его бы просто растоптал жестокий мир. Он мог проявлять заботу по-своему, неумело, будто за годы одиночества потерял способность сопереживать, исказив всю суть и действуя по своему желанию, — но главное, что это было искренне? Главное, что забота была скрыта за выстроенными бетонными стенами в его душе, хрупкая и нежная, словно отливающая синевой жемчужина. — Идиот. Повторял он раз за разом, когда подавленный и отрешенный Кадзуха возвращался домой, продрогший под ливнем в одной тонкой футболке; когда его заклеймили «ебаным психом» в школе, в которую он с трудом смог вернуться; когда так называемые «друзья» воспользовались им вновь, и в очередной раз выкинули, наигравшись, словно с бездомным и брошенным всеми котенком. Но Скарамучче было тяжело выдавить из себя слова поддержки, трудно было сказать хоть что-то, способное успокоить пылающего ненавистью и отвращением к себе Кадзуху, невыносимо сложно было сжать его в теплые объятия с нежными и утешительными словами, поглаживая по вздрагивающим плечам. В то время невозможно было с трудом выплюнуть хотя бы эти слова: — Я буду с тобой рядом до конца, Кадзуха. Мы вместе со всем справимся. Все будет хорошо. Скажи он это хоть раз, когда парень порывался наложить на себя руки, придушить, сжав пальцы на белоснежной шее, перерезать эти блядские вены и к чертям все руки, чтобы как-то снять накопившиеся в груди и медленно впитывающиеся в его плоть эмоции, чтобы удержать чувства под контролем и не дать слабину. А ведь ему хватило бы простых объятий. Пары ласковых слов. Но побледневший Скарамучча только с гневным криком хватал его за запястье, останавливая от поспешных действий, с пляшущим огоньком ненависти в глазах, в которых отражалась вся глубина его переживаний, сквозил взглядом дрожащее тело, порывающееся через мгновенье уже отыграться на себе, с волнением цеплялся за него что есть силы, будто боясь потерять, и обескровленными губами выдавливал из себя: — Блять, думай, что творишь! Возможно, где-то глубоко за каменными стенами души трепетал от сожалений со временем погибший росток заботы, а в груди громкими ударами отдавало его сердце; и тот сорвавшийся на шепот крик был свидетельством тому, как сильно вина за проглоченные им слова жгла горло, как сильно он порывался произнести внутри себя слова: «Я так за тебя переживаю, боюсь, что ты вот так однажды покинешь меня. Хочу так сильно сказать, что ты дорог мне, но не могу выдавить из себя эти жалкие слова. Я знаю, что моя вина становится все больше и больше, как и пропасть между нами, но я прилагаю все усилия, чтобы ты мог быть счастлив, когда все вот так отвернулись от тебя». Но тогда не держащий эмоции под контролем семнадцатилетний парень откинул его дрожащую от прилагаемой силы руку, и, словно ядовитый скорпион, ужалил его едкими словами, что пронзили невыносимой болью: — Ненавижу тебя! Ненавижу! Я всего лишь хотел получить хоть толику тепла от тебя, но ты просто исчезаешь на целый день! Тебя нет, нет и снова нет рядом со мной! — хрипло кричал он, в надежде, что хоть эти слова растопят корочку льда на сердце у друга, что хоть эти слова коснутся души. Но Скарамучча тогда только застыл в оцепенении, крепко сжал побледневшие губы, и в глубоких глазах, ненависть в которых рассеялась как по мгновению руки, осталась только мучительная и терзающая боль, которую он скрыл за пологом ресниц. Эти слова, словно лезвие, прошлись по его сердцу, глубоко ранили его и без того хрупкую душу. Тогда же ночью, когда, высказавшись, Кадзуха сумел заснуть, свернувшись калачиком и прижавшись к сформированному из одеяла «мягкому человеку», парень неслышно приоткрыл дверь и скользнул внутрь, пробираясь так тихо, как только мог. Не удержавшись от съедающих его заживо чувств, трепещущих, словно лишившийся дров тлеющий огонек, он присел на край кровати и с горечью оглядел истерзанное тело и обуреваемое мучением лицо; плотно сжатые губы парня еле приоткрывались в шепоте: — Спасите меня… так одиноко и страшно. Тогда скупая и одинокая слеза появилась в уголке его плотно сжатых глаз и скатилась по щеке, так и не успев впитаться в теплое одеяло — одним касанием пальца Скарамучча вытер мокрую дорожку и судорожно сглотнул, глухо произнося все те слова, что не мог позволить озвучить вслух так долго: — Прости, что не смог стать для тебя настоящим другом… Только… умоляю, не ненавидь меня, Кадзуха. — имя застряло в его глотке словно болезненный ком, и слезы скорби обожгли щеки. Он снова позволил себе слабость, снова стал тем Куникудзуси, которого так презирал… Но даже невзирая на мучительную боль, что раздирала его сердце по кусочкам, он продолжал тихо нашептывать имя друга, словно это было единственным, что у него осталось: — Кадзуха… прости такого ничтожного человека, как я. И я… так сожалею о том, что не могу сказать все напрямую, как бы мне не хотелось… Знаю, ты всегда ненавидел меня, и я не заслуживаю твоего прощения. Но для меня такое счастье, что ты все еще рядом со мной… Кадзуха… Слабость сковала его тело стальными цепями, горло сдавили словно тысячи появившихся из ниоткуда рук, а их ледяные крючковатые пальцы прошлись по его грудной клетке, впиваясь в плоть и раздирая ее до кровавых ошметков. Голос совсем осип и стал слабым, и, больше не сдерживая внутри поток льющихся эмоций, Скарамучча тихо всхлипнул, утирая и размазывая по лицу слезы. Но даже так он все еще сидел рядом со спящим и одиноким парнем, протягивал к нему руку, но тут же одергивал, словно обжигаясь, снова и снова порывался прикоснуться и сжать его в крепкие объятия, чтобы тому было легче, чтобы не было больше страха в его душе и угрюмой пустоты. — Попытайся понять меня, Кадзуха… — его ледяная рука все же прикоснулась к непослушным блондинистым волосам и провела по макушке; губы сжались до тонкой ниточки, а сердце, что так рвалось наружу с громкими ударами, казалось, вновь облилось кровью. — Я ведь… такой идиот… Он наклонился ближе и обжег прерывистым дыханием его спину, придвинулся всем телом и заключил в искренние объятия, продолжая дрожать как осиновый лист и терпеть ядовитую и разъедающую боль внутри, от которой ему нигде не спрятаться. Это все его вина. — Я так боюсь потерять тебя, Кадзуха… Прости, что не мог стать настоящим другом. Позволь хотя бы остаться рядом. Пожалуйста… Разрозненные воспоминания минувших дней скопом навалились на дрожащее тело Кадзухи, противный сгусток плотно застрял в глотке, и теперь он мог издавать только жалкие всхлипы. Он хотел в голос заплакать. Хотел позвать его по имени, но не смел. Просто сидел на промерзшем полу и горестно выдавливал из себя слова извинения, что никогда больше не коснутся ушедшей души друга.