Ad aeternum

Девятнадцатое июля. Медленно постукивая ручкой по столу, Хэйдзо сверлил взглядом слепящий глаза монитор, на котором всплывала действующая на нервы непонятная реклама. В потемках раскинувшись на удобном стуле с мягкой спинкой, он кусочек за кусочком собирал «подаренную» загадку; даже не разворачивая слой пергамента, можно было догадаться от кого она и распознать, что находится внутри, — пазлы. Прошлая бумажка была вырезана в виде небольших пазлов, эта же ими и являлась — до боли интересная логика и последовательность. А вот с отправителем дела обстояли гораздо проще, и большую роль здесь сыграла капитан, выдавшая играющими на лице эмоциями всю подоплёку событий. Иначе говоря, разве будет она принимать «подарок» от незнакомца и скрывать адресанта по его желанию, будет ли работающая в такой структуре женщина так легко верить всем на слова и не искать подвоха? Пускай она на первый взгляд кажется простодушной, но, как подозревает Хэйдзо, внутри неё скрыто куда больше, чем могут видеть посторонние. И, если на переданной коробке не было указано имя отправителя, значит её отдавали лично в руки, и тот, кому она может безоговорочно довериться, и тот, кто как-то связан с ним, детективом, как раз таки является непричастный к этой структуре Кадзуха, имеющий с ней тесные дружественные отношения. И теперь, сидя в пустой комнате, куда проникал прохладный вечерний ветер, но не было тепла чужого тела, детектив совсем заскучал, настукивая кончиком ручки выученное на азбуке Морзе небольшое слово «прости» — быть может, он когда-нибудь сможет ещё раз провести по оголенной спине Кадзухи и по сведенным лопаткам, почувствовать под пальцами выпирающие кости позвоночника и провести эти самые символы, только на этот раз по его коже. Он до дрожи боится, что не сможет удержать его рядом. Устало сомкнув веки от слепящего света и откинувшись на спинку, Хэйдзо помассировал переносицу и погрузился в мысли, что были похожи на бушующий безграничный океан. Ведь когда-то он уже не смог его удержать, казалось, это было так давно, но Кадзуха уже сбегал — пусть сам того парень, наверняка, не помнит, зато Хэйдзо отчетливо все еще видит перед глазами эту картину: наполненные непониманием кроваво-красные глаза и судорожное дыхание, тихий шепот, что вырывался из его губ тогда, был холодным, словно тысячелетний лед: — Как же так вышло… Хэйдзо? Он видел его стиснутые в кулаках ладони и искусанные в уголках кровоточащие губы, плотно сжатый подол ресниц, будто тот презирал все происходящее, будто ненавидел стоящих перед собой двух людей. В то время съедаемый собственными кошмарами и страхами парень был очень уязвим, так беспомощен и жалок, что невольно сердце Хэйдзо навсегда запечатлело тот момент, когда он попытался схватить убегающего за руку, когда пытался сжать дрожащие пальцы в замок и унять бившееся в его объятиях тело и, склонившись к уху, прошептать, что все это лишь плод его фантазий, его страх, что взял над ним верх. — Поверь мне… Но они были вместе слишком мало, совсем немногое прожили вместе и теперь, когда перед Кадзухой развернулась сцена «измены», он, не раздумывая, пытался сбежать подальше от представшего не только перед глазами кошмара, но и в его голове; тошнотворный мрак поедал сознательные мысли, которые были всего лишь людской иллюзией, всегда он думал чувствами первее, чем происходило осознание. Он пытался вырваться, оттолкнуть и в конце концов сбежать, чтобы больше не терпеть боли, чтобы больше никогда не видеть обращенного на него жалеющего взгляда чужих глаз; но тогда Хэйдзо настойчиво продолжал держать его в объятиях и успокаивающе шептать на ухо то ли извинения, то ли оправдания — затуманенный разум Кадзухи так и не понял, что же на самом деле являлось правдой: — Пойми, ты все неправильно истолковал, — сиплый и сдавленный голос будто бы был кислотой, раздирая горло Хэйдзо, — эта девушка… она цеплялась за меня, да и была пьяна… Кадзуха, ты же прекрасно знаешь, что меня не интересует ни женский пол, ни кто-то другой, кроме тебя. — руки крепко сжимались на талии, а губы касались промерзшей под осенним ветром щеки. — Я знаю, сейчас ты точно не веришь мне, но, быть может, тебя успокоит мысль, что та девушка даже не знает мое имя? Поверь и проверь, я вижу её впервые… Кадзуха… — Не зови меня по имени, — глухо выдавил он, — не зови… умоляю. Тогда Хэйдзо все же не смог удержать его рядом, оставить хрупкое тело в объятиях — на следующее утро он бесследно исчез. Будто всегда он сжимал в ладони пустоту. И сейчас, смотря сквозь расставленные пальцы на светлый монитор и с грустью вспоминая тот момент, он как никогда ощущает остаточную толику тепла на кончиках, чувствует, как пустота поглощает его изнутри, как не хватает в душе чего-то сокровенного и дорогого. — Кадзуха… — произнес он, еле разжимая пересохшие губы, — только не убегай от меня снова… Кажется, парень всегда считал себя ничтожным и недостойным настоящей любви? Всегда понимал, что мир отвернется от него при любой возможности, разобьет вдребезги его сердце, как небольшую стекляшку, выкинет, как использованную игрушку, и даже смерть не подарит покой. Хотя последнее как раз таки возможно, последнее… Нет. Хэйдзо не хотел об этом думать, не хотел осознавать, что в один момент лишится того, кто держит его в этом мире — даже гребаная работа не стоит близко. Даже смазливые лица рядовых сотрудников никогда не заменят его. Пальцы медленно перебирали крошечные пазлы, по частям складывая единую картину, на которой вырисовывались спокойная морская гладь и украшенное звездами ночное небо; только это не просто игра для развлечения, быть может, она несет в себе тайное послание, так что Хэйдзо только предстоит разгадать всю идею этого замысловатого узора, — особенно его привлекала надпись посередине, выведенная черным маркером. Кусочек за кусочком картина приобретала очертания, а надпись — смысл; ещё немного и можно было различить все слово «mediator» и крошечную цифру три под ним. Заклеив скотчем сначала края, а затем и всю картину, он наконец смог рассмотреть её повнимательнее: и правда, водная гладь, что таила в себе секреты, открытое широкое небо с ярко сияющими звездами, притягивающими взгляд, да темная надпись посередине. На обратной стороне светло-бордовым, что больно было похоже на высохшую кровь, был выведен необычный символ «罪». Прервало поток мыслей выскочившее уведомление на телефоне, и, отложив картину с пазлами в сторону, Хэйдзо пробежал глазами по строчкам присланного на почту с незнакомого адреса сообщения, нахмуриваясь, — оно было пустое. Точнее, с единственным прикрепленным рисунком. Снова загадка? Белоснежный фон, на котором черным была выведена фраза «… non petita fit accusatio manifesta» — это всё, что было на небольшой картине, иначе окружающая запись «пустота». Ни цифр, ничего более не было в сообщении; только в неизвестной почте нижним подчеркиванием была отделена цифра один, быть может, именно она вела к разгадке?

***

— Отправила, — медленно отчеканила Синобу, «подчищая» за собой следы и выключая телефон. Она вальяжно расселась на диване и скрестила руки на груди, всем видом выражая превосходство, однако сколько бы она демонстративно не показывала сильные и независимые стороны, внутри неё продолжало жить беззащитное и маленькое дитя. Хоть голос её звучал уверенно, но где-то внутри комом в горле сидела сиплость. Кадзуха беззвучно ступал по холодному полу комнаты, обдумывая следующий шаг, который ему необходимо сделать в отношении Хэйдзо, — осталось совсем чуть-чуть до конца затеянной им убийственной игры, в которой он руководился страхом и эмоциями. В комнате некоторое время царило безмолвие, словно в этой тесной пустоте затерялись две одинокие жизни, но в конце концов эту тишину нарушила насмешливо брошенная фраза Синобу: — Мы начинаем понимать ценность людей, когда теряем их. Не так ли? Недоверчивый взгляд Кадзухи скользнул по её темным и хитрым глазам, в которых читалась неискренность эмоций, и тут же отвел его, прикрывая ресницами лишенные блика жизни зрачки. В последнее время он слишком обнажил настоящую душу, совсем забыв про любезную маску, однако сдерживать эмоции все труднее и труднее, а после того, как он вновь окропил руки кровью, голоса в голове с новой силой принялись донимать его, поэтому о том, что сохранять улыбчивое лицо и спокойствие не идет и речи. Быть может, поэтому он сейчас сбегает? Так привык скрывать настоящего себя, что совсем потерялся в тех бессчетных личностях, что создал, подстраиваясь под других ещё во времена взросления. Но даже так его отвергали и бросали, использовали и как мусор выкидывали, оставляли шрамы на душе, пока со временем она не превратилась в кровавое решето, что от одного легкого прикосновения может осыпаться. Быть может, поэтому он сейчас прячется? Чтобы не причинять себе ещё больше боли, он играл на публику, чтобы никто и никогда не увидел его слабость, чтобы вновь его не предали и не отвергли. — А что до тебя? — спокойно ответил Кадзуха вопросом на вопрос, с прищуром оглядывая погрузившуюся в мысли девушку, — что чувствовала ты, когда теряла близких людей? Что чувствовала, когда не смела пошевелиться и наполненными страхом глазами смотрела, как убивают родную сестру, как жертвует она собой, спасая её, никчемное дитя? Неприятные воспоминания минувших дней окутали девушку, и та в мгновенье замолчала, раздраженно скосив взгляд в сторону края дивана, будто стараясь отогнать противные мысли в голове. Но то, что было её прошлым, неразделимо идет с ней по дороге судьбы, поэтому сколько бы она не противилась, сколько не бежала от той жизни, она была и будет частью её души. Что чувствовала? Наверное, безысходность? Опустошенность, сдавленный в горле крик и леденящий страх, когда перед глазами из ниоткуда возник скрытый в ночи силуэт мужчины, когда блеснул в его руке остро заточенный нож, направленный на двух девушек, когда сестра схватила голыми ладонями за серебряное лезвие, криком нарушая тишину: — Беги и позови кого-нибудь на помощь! Кричи, что есть силы! Но что мог сделать ребенок, кроме как всем телом сжаться в крошечный комок и замереть от неожиданности, затуманенным взглядом наблюдая, как капает на асфальт с рассеченной ладони алая кровь, как девушка отчаянно молит бежать и спастись; но ноги будто стали ватными и непослушными, будто больше не принадлежали ей, — по спине тянулся холодок ужаса. Капля за каплей стекала с ладони кровь и разбивалась об асфальт, секунда за секундой утекало дорогое время, и не в силах больше терпеть раздирающую боль девушка закричала, однако острый край металла вновь обжег её руку: мужчина с сумасшедшим смехом вытащил крепко сжатый нож и, не дождавшись, пока жертва скорчится от боли, со всей силы пронзил лезвием живот. Его глаза сверкнули хищным блеском, и злобная ухмылка скрасила мрачное лицо — словно прогуливаясь, он подошел поближе к дрожащей девочке, угрожая окровавленным ножом и бормоча под нос странные речи. Но, находясь в прострации, она не слышала его; в ушах звенело, а в венах стыла кровь, будто постепенно вся она превращалась в толстый слой льда и расползалась по сосудам, доходя до замеревшего сердца, которое все тише и тише стучало в грудной клетке — словно в этот миг оно перестало жить. Протянутая ладонь и шаг навстречу — это всё, что она могла сделать в этот момент, смотря на то, как борется за жизнь девушка, как умоляюще смотрит на неё и в мыслях молит бежать, дрожит от боли и хмурится, пытается что-то произнести, но не может; по горлу расходится металлический привкус и на краю губ выступает капля крови. — Беги, Синобу… — её губы приоткрывались в тихом шепоте, заглушаемом бормотанием незнакомого мужчины. — Что есть силы беги! И правда, бежать… Бежать… Она бы сейчас тоже хотела сбежать, но ноги не слушались, будто стали подобны камням, что рассыпаны по асфальту, будто стали тяжелой платиной, что так и норовит удержать её на месте, — а его дыхание все ближе, все четче слышны легкие шаги и ясен бред, все ярче в темных глазах девочки отражается окровавленный нож; сейчас он резким движением пронзит её хилое и ни на что не способное тело, и по месту ранения расползется невыносимая боль, от которой захочется поскорее уйти из жизни и закрыть глаза, чтобы больше не бояться и не мечтать, чтобы навсегда погрузиться в вечный сон. Но не было боли или покалываний — может, она уже давно мертва? — Да как заставить тебя, сука, бежать! — молебным тоном на последнем дыхании кричала девушка сквозь бурлящую в горле кровь, смотря на сестру наполненными слезами глазами, в которых читался дикий ужас. — Просто забудь обо мне! И только после этих чертовых слов, что заставили её вернуться в мир суровой и безжалостной реальности, она сорвалась с места и с громким воплем бросилась оттуда — но сколько бы она не тратила сил и сколько бы не убегала, соревноваться со взрослым мужчиной ей было не под силу, и спустя какое-то мгновенье она оказалась зажата в тисках, вырываясь и во весь голос пытаясь позвать кого-нибудь на помощь. Ещё ведь не поздно, но где все люди? Почему же им все равно? Казалось, на миг её озарило понимание, и тут же она перестала вырываться и утихомирилась, сквозь слезы взирая на оставшийся вдалеке силуэт её сестры, которая из последних сил пыталась подойти к ней, шатаясь и еле перебирая ноги, прикрывая рукой рану, из которой сочилась кровь, насквозь окрасившую одежду в темный цвет. Сейчас она была единственной, кому нужно это никчемное дитя. Быть может, поэтому девушка упрямо пыталась ступать сквозь ноющую боль про неровной дороге? Хотела перед тем, как навсегда закрыть глаза, последний раз взглянуть на младшую сестру, увидеть её заплаканное лицо, как тогда, когда они были еще маленькие, она упала и до крови разбила колено, долго-долго рыдая, скорее, от страха, что ей вновь предстоит терпеть невыносимое жжение от обрабатывания раны. Тогда мягкая ладонь легла поверх её пушистых волос и прошлась по спутанным прядям, успокаивая взволнованное дитя; тогда в потеплевших глазах девочки заиграл радостный блик, когда склонившаяся сестра ласково прошептала на ухо: — Боль — всего лишь испытание. Потерпи немного, и скоро она пройдет. Вот только теперь сколько бы Синобу не вырывалась, сколько бы сердце не обливалось кровью, видя, как сейчас на последнем дыхании идет её сестра, боль не утихала, не блекла и не меркла, как звезда на небе, а в сотни раз усиливалась с каждым движением раненой девушки, с каждым её мучительным шагом и поднятием грудной клетки — казалось, за это время она потеряла счет секундам, пока наконец жертва не выдержала, и силы не покинули её, пока не подкосились ноги. За долю секунды все мечты, стремления и чувства разбились на крошечные осколки — мир померк и превратился в черное размытое пятно, где в широко распахнутых глазах отражался мертвый человек. Она больше не вырывалась: смотрела недоверчивым взглядом на побледневшее лицо с заплаканными глазами, на растекающуюся под телом лужу крови; смотрела, как безжалостно это тело разрубают на куски и тащат вместе с ней в незнакомое место, как разгорается и бушует на фоне ночного неба и заброшенных гаражей да елей-великанов пламя; чувствовала едкий запах обгоревшей и потрескавшейся кожи на лице и сожженной одежды. Больно. Когда наполненные отчаянием глаза смотрели на охватившее тело пляшущее пламя, пальцы медленно тянулись к исчезающим и растворяющимся в ночи искрам, потом к горящему костру, будто она надеялась схватить последнюю надежду, даже сквозь адскую боль вытащить оттуда уже обгоревший и изуродованный, порезанный на части труп, прижать его к телу и навзрыд рыдать, — но это лишь потаенные мечты и желания, которые истлеют, как и огонек. Мерзко. Когда пальцы этого психопата проходили по её оголенной шее и сжимались возле гортани, когда от нехватки воздуха она судорожно молила остановиться и кашляла; когда прижатая к земле, она чувствовала, как скручивают её руки остатками окровавленной одежды и как ломают одну из них, когда она пыталась вырваться — сдавленный крик был прерван запихнутым в рот затхлым куском ткани, от мерзости которого тянуло тут же выплюнуть его. Страшно. Когда оказалась стянута последняя одежда, и голого тела коснулись покрытые кровью грязные руки, прошлись по заплаканному и перепачканному лицу и зажали на макушке волосы, оттягивая назад; когда в глуши раздался сумасшедший смешок, что заставил её покрыться мурашками с ног до головы и начать брыкаться, биться о твердую да мерзлую землю и сквозь ткань мычать; когда резкая боль пронзила её внизу, в области таза, и внутренности будто изодрали на маленькие кусочки; когда капля крови, оставляя дорожку, скатилась по её оголенным бедрам. Мучительно. Когда этот психопат входил в её хрупкое тело до основания, раздирал ногтями вздрагивающие от боли плечи, оставляя красные полосы, драл, словно дикое животное в процессе инстинктивного совокупления; будто охваченный безумием он до чудовищной боли сжимал талию и ребра, пытаясь сломать и эти кости, пытаясь оставить глубокий шрам в самом сердце, раздавить его и смять, как клочок исписанной бумаги; когда дрожали ослабевшие ноги и не выдерживали толчков руки, и повалившееся наземь тело просто могло биться в слабых конвульсиях. Пожалуйста… Молила она снова и снова, уже не пытаясь сбежать или вырваться, — эта мерзлая земля станет её могилой, где она будет похоронена заживо, станет местом, где будет развеян её прах и выброшены на помои гнилые кости; в груди словно зияет дыра, которую насквозь проели земляные черви, сожравшие плоть никчемного и никому не нужного дитя, отданного на растерзание; а в голове такая же пустота и кромешная тьма, как и в округе, и только блеклый огонек пляшет в её затуманенном взгляде полуприкрытых глаз. Чем она это заслужила? Где и когда провинилась, что теперь терпит всю эту боль? Но тело продолжало содрогаться от жестких и бесконтрольных толчков, будто оно разрывалось изнутри по кусочкам — больно, больно, больно… Из её рта могли вырываться только приглушенные крики, сдавленные стоны и глухое мычание, пока она в конец не ослабла, пока не коснулась израненным и оскверненным телом мерзлой земли и не потерла сознание, в последний раз поднимая затуманенные глаза на мерцающие звезды, что были скрыты розоватыми перистыми облаками

***

— Твоя немощная сестра даже не смогла защитить тебя. — произнесенные насмешливым тоном слова смогли заглушить её боль, и гневный и слабый взгляд смерил сумасшедшего, который палкой тыкал в бок прожаренное тело, словно для него это было нормальным явление, словно он перебирал в костре сгоревшие и обратившиеся в пепел дрова. Рядом отражал золотистый блеск наполовину присыпанный сырой землей нож, казалось, он был так близко — только вытяни руку; но в то же время так далеко, будто она никогда не сможет до него дотянуться; попытайся сделать шаг, и её тело пронзит невыносимая боль, попытайся издать хоть писк, и тебе безжалостно отсекут язык, наслаждаясь твоими страданиями, попытайся сбежать, как тебе переломают ноги и до посинения изобьют, пока ты, еле дыша, не будешь судорожно извиняться и молить о пощаде. Сейчас единственное, что она могла сделать, — не шевелиться и тихо поскуливать, как избитая псина, подчиняться и слушаться, как перевязанная красным бантиком кукла, которую отдали на расправу в руки проказливых мальчишек, которые поочередно отрывали ей руки и ноги, вырывали волосы, когда она могла только улыбаться. Все ещё больно. От расходящегося внутри жара вперемешку с холодом трущобы и земли она была на грани жизни; словно зажженное пламя на спичке тлела её короткая жизнь, то угасала до крошечной красной точки, то вновь разгоралась, словно бушующее пламя в костре рядом, — сидящий в горле мерзостный комок не давал ей спокойно почить и впасть в прерываемый кошмарами сон, поэтому она с полуоткрытыми глазами потупленно смотрела на рукоять ножа. Однако надежда, как и этот потерянный и невесомый огонек на почерневшей головке спички, ещё горела в этом онемевшем от холода и боли теле, ещё теплился маленький запутанный клубок в разодранном сердце, которое будто вырвали из груди, искромсали и линчевали, и по кусочкам вернули обратно — теперь оно разбито, разорвано на лоскутки. Все ещё страшно. Онемевшая от примененной грубой силы нижняя часть тела отказала ей, и ноги больше не были подвластны — она еле влачила их по иссохшей земле, стирая нежную кожу колен до крови, рука тянулась к проклятому ножу, а изуродованные от царапания земли пальцы пытались ухватиться за рукоять. Пока этого психопата не было рядом, пока он на мгновенье покинул обессиленное и скулящее дитя, которое еле могло ползти по земле, Синобу всеми силами пыталась освободиться, сбросить с себя проклятые оковы и в мечтах «доковылять» до знакомых мест, лишь бы больше не видеть вздымающийся к небесам костер и заволоченное облаками небо. Ещё чуть-чуть, совсем немного… Невыносимая боль раздирала сломанную руку, но она, словно змея, продолжала хвататься за последнюю надежду и протягивать затекшую ладонь к рукояти, пока громкий вопль не сорвался с её губ и не нарушил такую привычную тишину с потрескиванием палок в костре — ботинок грубо пригвоздил её раненую конечность к земле и с новой силой ударил, будто намереваясь раздавить, расплющить, как кусочек нежного пластилина. Из последних сил она держалась в сознании и боролась с накатывающей темнотой на глаза, не отпускала схваченную рукоять и сдерживала нарастающий в горле вопль — она больше не могла даже чувствовать онемевшую руку, но продолжала во что бы то ни стало бороться, ведь её жизнь, итак, висит на волоске, и не важно теперь умрет она в следующую секунду или нет, так или иначе — это её судьба. Мужчина только злостно выплюнул слова себе под нос и вновь намеревался сделать удар, на этот раз по заплаканному и распухшему лицу, чтобы это существо под ногами больше не могло дышать, жалобно скулить и смотреть на него наполненными гневом глазами. Вот только в ту же секунду его стопу насквозь пронзило тонкое лезвие и, стараясь стерпеть всю выпавшую на её долю боль, Синобу вновь попыталась ударить его, глубоко рассекая плоть на ноге и перерезая сухожилия — пусть хватка её была слабой и сил совсем не оставалось, но она продолжала с ненавистью и тем самым горящим клубочком в линчеванном сердце вырываться из паутины судьбы. Громкий удар от падения нарушил тишину, и злостный крик, направленный на беззащитного ребенка, что теперь был похож на изгубленного и покинутого всеми рассвирепевшего демона, тихо сник в ночи, когда кровь окропила её дрожащие, сжимающие рукоять руки, когда каплями покрыла её оскверненное тело и плачущее лицо — она, зажмурившись, наносила удары по всему телу, куда могла дотянуться, пока в конце концов не добралась до шеи, до основания вклинивая нож. Снова и снова ударяла в то место, пока терзающий и отбивающийся от неё мужчина не ослабил хватку, пока не захлебнулся в собственной крови, смотря прожигающим взглядом на заляпанную грязью девочку. Огонь взвился к небесам, опаляя её покрытое ссадинами, царапинами и ушибами тело, пока она с трудом натягивала на себя разорванные лоскуты одежды, пока, шатаясь, пыталась почувствовать ослабевшие ноги и прийти в себя. Пока после оцепенения осталась толика силы, она перебирала ногами по земле, хваталась за хилые веточки и шла в неизвестность, в пустоту окутавшей её ночи, пока впереди казалась хоть капля надежды, она продолжала дышать сквозь скованную боль в груди, пока не загорелись вдали огни старых и обдертых пятиэтажек, где практически не было жизни, где царила душная пустота и вонь. Потерянная. Она даже не знала, куда пришла и что ей делать дальше, бессильно присев на асфальт среди пустующего района, где лаяли дворовые собаки и мерцал заржавевший фонарь, словно она попала в фильм кошмаров, откуда ей теперь не сбежать и не выбраться. А в груди учащенно билось сердце, изнывало от боли, будто стебель розы обвил его, шипами раздирая последние стежки от заплаток надежды. Повсюду ей мерещились скрытые в глубине души страхи, будто сейчас холодный труп, что остался позади, коснется вздрагивающего плеча и утянет за собой в никуда. — А-а! — громко взвизгнула Синобу, когда холодная чужая ладонь и правда коснулась её плеча, и чуть ли не со слезами на глазах хотела сбежать, правда, ноги давно подкосились. Приятный молодой парень с острым и прозорливым взглядом внимательно осматривал её измазанное в крови лицо, то от беспокойства прикусывая губу и оглядываясь, словно выискивая кого-то в темноте, то от страха хмурясь и мрачнея, аккуратно приподнимал бессильную девочку за подбородок, которая тут же пыталась вырваться и отстраниться, метаясь в душе как дикое животное. На шее до сих пор были видны красные следы удушья, исцарапанное до крови тело в местах ранения покрылось засохшей корочкой, да и рука посинела и опухла — вид, кончено, жалкий; особенно цепляла её разорванная одежда и блеклая дорожка на бедрах. — Можешь говорить? — он присел рядом с ней на корточки, чтобы оказаться лицом к лицу с запуганным ребенком — малахитовые глаза смотрели на неё в упор, но взгляд её был прикован к двум родинкам под глазами. Красивые. — Хотя, не нужно ничего говорить. Он попытался протянуть руку к девочке, чтобы успокоить её и, быть может, потрепать по скомканным волосам, но та в страхе отшатнулась и с опаской смерила взглядом склонившегося человека в форме патрульного полицейского, которых она видела разве что в центре города, не говоря о том, чтобы встретить их на каких-то окраинах и в трущобах. — Я понял тебя. — слабо кивнул он и, пытаясь не вспугнуть, по его предположениям, жертву насилия, встал. — Идти не можешь, будет лучше, если я понесу тебя. Но суть в том, захочешь ли ты сейчас спастись. Она внимательно слушала каждое его слово, жадно ловила на себе оценивающий взгляд, но боялась что-то произнести, снова страшилась, что кошмары её воплотятся в реальность, что прошепчи хоть слова и она вновь будет избита, снова почувствует мучительную боль по всему телу. Её пугал весь мир. — Кивни, если поняла меня, — спокойно рассудил незнакомец, делая шаг навстречу и оценивая реакцию. — Если хочешь остаться здесь, можешь и дальше молчать. Легкая ухмылка заиграла на его губах. — Вас в университете учат быть садистами, или меня глаза обманывают? — холодный голос из-за спины напугал обоих, и парень тихо ойкнул, натянув на себя «дежурную» улыбку и приветливо оборачиваясь, однако прищуренные малахитовые глаза блестели отнюдь не добротой. — Не важно, забирай её с собой и вези в участок. Все понял, Сиканоин Хэйдзо? — Так точно, старший. — несмотря на недовольное приказным тоном лицо, парень ласково подал руку трясущейся от страха девочке и поднял на руки, когда та немного привыкла к обстановке и утихомирила бешено стучащее сердце, и, отойдя на приличное расстояние, шепотом произнес: — Не в моих полномочиях было руководить ситуацией и я не мог что-либо предпринять без старшего по званию, ведь я всего лишь практикант. Но если бы прошел мимо тебя, сердце бы не выдержало да совесть замучила. Синобу незаметно кивнула, сжимаясь в беззащитный и дрожащий комочек на руках парня, от бессилия закрыв глаза и медленно погружаясь в глубокий сон.