Ad aeternum

Под покровом ночи он медленно шагал по освещенной улице, провожая равнодушным взглядом редких прохожих, в душе надеялся на то, что Хэйдзо либо дежурит в ночную смену, либо крепко спит; однако после того, как парень целый день не отвечал на беспокойные звонки и «сбежал» в неизвестность, вряд ли у того получится мирно сопеть в кровати. И кто же знал, что как только он зайдет в безлюдный и прохладный подъезд, поднимется по ступеням на четвертый этаж и вставит ключ в замок, потянет на себя дверь и войдет в темноту просторного коридора, ощущая знакомый и привычный запах, как тут же его крепко схватят за запястье, заводя за спину, и прижмут к холодной двери, словно при задержании преступника; горло болезненно сжалось. — Где ты пропадал, Кадзуха? — мужчина медленно прислонился к уху, нашептывая взволнованным голосом: — Ты же знаешь, как я переживал за тебя. Но тот лишь молча сглотнул пустившую в глотке корни боль, сильнее прижимаясь в отдающую холодом поверхность; в груди колотилось сердце и мурашки проходили по спине, когда рука Хэйдзо легла поверх напряженной ладони, когда он сжал замок меж пальцев, продолжая отдаленно что-то говорить: — Ты пропадал целый день и вряд ли хотел возвращаться сюда… — голова мужчины легла на вздрагивающее плечо, теплое дыхание пробилось сквозь слой ткани. — Скажи, где я провинился? Что сделал не так? — Скар… — неосознанно потянул парень, внутри сжимаясь от переполняющих его чувств страха и вины, — прости меня, прости… Я правда… — Не хотел это делать? — мягко ответил детектив, чувствуя, как от этих слов под ним дергается тело и срывается на сиплость голос Кадзухи, который судорожно продолжал извиняться. — Непрошеное оправдание, явное обвинение. От охватившего его чувства ужаса внутри, от которого стыла бегущая по сосудам кровь, он попытался обернуться, но Хэйдзо на этот порыв сильнее сдавил руку, будто даже не собираясь его отпускать, быть может, боясь, что тот вновь сбежит и затеряется средь неизвестной толпы размытых лиц. Хотя от осознания того, что он сейчас насильно удерживает его рядом, лучше не становилось, и пусть он был так близко, что губами можно коснуться его теплой кожи на шее и пройтись по ней поцелуями, чувствовал между ними глубокую и бескрайную пропасть, которая с каждым разом становилась все глубже и шире. — Кадзуха, пожалуйста, давай поговорим. — но тот упрямо пытался ослабить давящую хватку. — Почему ты снова убегаешь? Не молчи. Пожалуйста. Но зажатый в угол Кадзуха и правда не знал, что ему делать, — глаза постепенно привыкали к темноте в комнате, остается только изгнать царящий в душе мрак, отчистить от грязной смуты сердце, и тогда он сможет хоть что-то произнести в ответ. Бесплодно попытаться целиком открыть потрепанное временем сердце и показать все сидящие в виде игл страхи, перестать играть чертовы роли посторонних людей и наконец слабо заплакать на его плече, сбрасывая накопившиеся оковы. — Умоляю, прости меня… У кого на самом деле он просит прощения? У того, кого собственными руками убил; кого обманывал и сейчас вместо разговора просто убегает или у себя, чтобы сбросить все давящие и неудобные грехи? Но Хэйдзо больше не хотел слышать все эти молящие фразы, не хотел видеть его терзания и глубоко въевшуюся боль, поэтому мягко убрал руки и сжал его талию в объятиях, чувствуя, как расходится по коже дрожь от прикосновений, словно перед Кадзухой сейчас скрытый и бурлящий в крови страх, и как дети боятся темноты и прячущихся в ней монстров, так и парень боится его. — Кадзуха, знаешь, я ведь не только детектив, но и твой парень. Ты должен мне поверить. — словно с диким зверьком говорил он, тихо подзывал его к себе и успокаивал. — Давай прекратим все это, пожалуйста. — Прекратим? — медленно вторил он, — и правда хочешь оставить меня? — Выслушай до конца, — перебил его мужчина, — я совсем не это имел в виду. — Если не это, что тогда? — даже в полной темноте, которую разбавлял идущий с окна кухни свет, можно было заметить, как на краю глаз выступила слеза и как украсила она щеку; услышать, как приглушен был голос, и понять, какие чувства снедают его изнутри. — Не ты ли говорил, что никогда не бросишь? Так что же изменилось? — Ты стал другим, Кадзуха… — произнес он после затяжного молчания, — сильно изменился. — И теперь ты презираешь такого меня? — горькая усмешка сорвалась с его губ. — Просто отпусти уже… Не держи рядом того, кто не соответствует твоим желаниям. — Кадзуха! Перестань видеть обманчивую изнанку! Не разжигай между нами конфликт…! — взмолился мужчина, — пожалуйста, просто выслушай. — Отпусти. — Кадзуха! — Зачем же ты зовешь меня сейчас…? — сильная боль сжала его горло ядовитыми цепями. — Разве не ты все это время играл со мной? Хэйдзо нервно замолчал, только сильнее усугубляя его шаткое положение, — он и правда вел свою игру за его спиной, скрывал ход событий и притворялся непонимающим, до последнего «играясь»; но разве это всё было не ради Кадзухи? Разве не ради его успокоения? Так почему же сейчас они оба стоят по разным сторонам дороги, с сожалением смотря друг другу в глаза; почему же один из них тянет руки, а второй убегает, не желая больше страдать. С каждым днем становилось всё труднее его понимать: чего на самом деле он боится? От чего или от кого убегает? Что по-настоящему таит в раненной душе? С каждым разом становилось труднее подбирать ключ к его сердцу: витиеватые узоры на нем приобретали зубчики, новые углубления и разрезы. Почему ты бежишь? Тебе страшно? Скованное цепями сердце тихо стучит в груди, а в блеклых глазах стоят слезы; он хочет как и в детские годы скрыться в запыленном углу и сжаться в хрупкий комок, даже если смутные воспоминания об этом приносят ему кошмары по ночам, а в остальное время выползают, как змеи из нор, и заполняют его разум леденящим ужасом. Конечно, он понимает, что он не должен этого делать, понимает, что ещё шаг за шагом приближается к бесконечной пропасти, но не может остановить неподчиняющееся ему тело, не может остановить железные цепи страха, что царят его в душе, словно черви-паразиты. Страшно, да. Будто под ногами ощущается пламя ада, куда его утягивают руки грешников; будто уцепись он за спасительную соломинку на подпаленной земле, как тут же она принесет ему ещё больше проклятой боли, от которой он так стремглав прячется, прятался и всегда-всегда боялся. Беспокойные голоса в голове вновь оживились, словно подначивая его скорее ухватиться за последнюю надежду побега, бросить гниющую соломинку возле ворот в Преисподнюю и без оглядки покинуть её, даже если казалось раньше, что она сияла золотистым ангельским ореолом. Бежать куда подальше от всех мук… Или еще больше страдать? — Ну же, почему ты думаешь, что до сих пор нужен ему? — шептал голос, словно ядовитая змея оплетая каждый сантиметр разумных мыслей. — Ты никогда не был важен ему. От подобных слов в голове — или всё-таки просто мыслей? — он дернулся всем телом: в один момент все прикосновения показались ему острым лезвием заточенного ножа, которые вонзились в плоть по самые кости, все сказанные до этого слова — не больше, чем простой да лицемерной ложью, даже когда мужчина с такой искренностью обнимал его и держал рядом, даже когда пытался успокоить его бьющееся от страха сердце. — Отпусти меня. — но боль до сих пор сковывала его горло. — Отпусти, мне больно. Руки Хэйдзо лишь на короткий миг задрожали, напряглись и тут же расслабились, через силу разжимая объятия, в которых он был готов оставить Кадзуху навечно; взглядом мужчина беспокойно провожал идущего сквозь темноту парня, порывался сомкнуть его удаляющуюся фигуру в объятиях последний раз, но тот только захлопнул за собой ведущую в комнату дверь, будто обрезая последнюю соединяющую их хрупкую нить. Сжимая вздрагивающие от безмолвного плача плечи и прижимаясь к двери, Кадзуха с тяжестью сел на пол, головой упираясь о твердую поверхность, — вот бы он никогда не рождался, никогда не открывал глаза, никогда бы не принимал протягивающую руку дружбы от расплывшегося в ухмылке мальчика и никогда бы не ходил от снедающих чувств одиночества и горя в тот бар, встречая того, кто был его светлым фонарем в ночи и ангелом в аду. Вот бы он просто умер. Закрыл глаза и больше не проснулся. А за дверью к поверхности шероховатыми подушечками пальцев прикоснулся Хэйдзо и, опустившись на колени, прислонился лбом, намокшими ресницами скрывая измученные зрачки, — вот бы сейчас вернуться в то время, когда он впервые повстречал его пьяного в баре, когда впервые прошептал на ухо заветные слова, которые тот с тревожностью принял, когда стал для него незаменимой опорой по дороге жизни, похожей на заросшую зарослями тропу, когда слушал его тихий смех и смотрел в наполненные жизнью кроваво-красные глаза. Вот бы он был рядом всегда. Их разделяла несчастная дверь, но даже так казалось, будто между ними пролегает необъятная бездна, и даже их прикосновения были лишь касанием пустоты — позади и впереди пропасть, где нет ни единой живой души. — Надеюсь скоро ты поймешь, как сильно я в тебе нуждаюсь… — будто его слова были адресованы мраку ночи, он тут же сглотнул и замолчал. — Поверь, я люблю тебя…

***

Прислоните ладони друг к другу и соедините пальцы или же сожмите их на противоположной руке, приклоняя голову и прикрывая глаза, вслушиваясь в церковное песнопение и быстрый говор чтеца; пускай вы ещё молоды, но отчистите грешное сердце от тяжестей и мук совести, посмотрите правде в глаза и не постыдитесь произнести покаяние, моля о прощении. Снимите демонов с изуродованной души, наполненной мраком ада, отзовите все неблагочестивые мысли из потаенных мест разума и вознесите молитвы к небесам, дабы вас простили белесые и нежные облака. И только потом без сожаления о прожитых днях умрите. Только не смейте бояться смерти… Иначе, не стоит ли нам бояться себя? — Не смей бояться смерти, — внимал голосу в голове Кадзуха, оставляя на столе бледно-желтую потрепанную бумагу с выведенными символами на латыни, — ведь прощение грехов всего лишь одно из значений. Взгляд на короткий миг задержался на оставленном на рабочем столе Хэйдзо в виде новой загадки листке и тут же скользнул по окутанной мраком пустой квартире, скрылся за трепещущими ресницами и погас, словно потухший уголёк. — Разве к неверующим проявят Боги свою снисходительность и нежность, пойдут на милость и простят пролитую кровь? — горькая усмешка сорвалась с его губ. — Так почему бы тебе не простить меня, никчемный клочок? Отмоли же за меня мои грехи и прояви великодушие… Или он уже бредит…? Быть может, вся его жизнь — всего лишь сон, где он, как и другие, играет роль марионеточной куклы. Тогда кто же дергает за ниточки столь неинтересного спектакля? Кто же сейчас гонит его по проспектам и дорогам навстречу неизменному финалу? Он даже не успел в холодильнике нащупать чего-то перекусить после дневной голодовки, как пропущенный звонок, а затем и следующие друг за другом сообщения потревожили его, заставляя прекратить бессмысленные поиски по пустым полкам и вернуться в одинокую комнату, где высветилось несколько сообщений от Синобу с требованием прийти в одно место. И теперь он идет, размеренно и нервно, оглядывается в поисках знакомых лиц и оборачивается на каждый шум и трезвон в ушах — это говорят люди или голоса в его голове? — ловит на себе недоуменные взгляды прохожих, когда, скрывая лицо грешника, протискивается сквозь толпу. — Смотрите под ноги, — недовольно отчитала его женщина, когда Кадзуха задел её. Но он будто не слышал её слов, будто не видел перед собой реального мира, и, казалось, что его застлала темная пелена, легла поверх темного неба и покрыла каждый живой уголок планеты мраком. Словно реальность оказалась простой иллюзией, простой обложкой игральных карт, где на рубашке нарисованы глубины ада, — ловкие пальцы перевернут местами, и совсем никто не заметит подмену и мелкую манипуляцию рук. Он всматривается вдаль, где в ночном небе расплываются томящиеся многоэтажки, где светлеют крошечные окна и в виде сверчков мелькают шарообразные фонари; он бредёт по выложенной цветным камнем аллее, провожая пустым взглядом украшенные гирляндой свисающие ветви, пока в зрачках полыхает отсвечиваемый цветной огонек. А мимо шагают улыбчивые да хмурые, спокойные да вычурные прохожие, за руку родителей держат маленькие дети и подскакивают, когда на их пути встречаются «лавовые» красные камни — наступишь на них, и тут же превратишься в обгоревший уголёк; между собой общаясь и смеясь, идут компаниями девушки и юноши, ведь лето — время отдыха и забвения; время, когда теряется в глубинах воспоминаний прошедший путь и начинается новая пора, когда чувствуется в грудной клетке свобода. Эти люди продолжают жить: копаются в своих делах и разбираются с проблемами, воодушевленно ведут между собой дискуссии и просто дурачатся; если им плохо — они пытаются проглотить обиду, если им больно — расслабляются и выпивают с друзьями, забываются и теряются в толпе, если им страшно — они делятся с другими или молчат, храня секреты глубоко в душе. И он один средь этой толпы так отчаянно бежит. Разбивает колени в кровь и продолжает дальше, пока однажды его тело не превратится в бесформенную кровоточащую плоть, пока он не исчезнет с этой иллюзорной реальности и не превратится в легкую бабочку, что видит кошмары об этом грешном мире и его обитателях, видит грязные и запыленные сны об оступившемся ребенке, что в душе давно скрывается в покинутом всеми пустом доме и с замиранием сердца смотрит в никуда. До назначенного места оставалось пройти не так много, и оживленные улицы сменились тишиной; шаг за шагом внутри накатывала тревога и разрасталось в груди чувство удушья, будто шею оплели крепкие плетенные из нитей страха веревки, сдавленно стучало в груди сердце, и по пальцам проходила мелкая дрожь, ноги же словно онемели и с трудом давался каждый шаг — ближе к месту встречи он уже плелся. Скорее всего, постоянные тревоги и волнения значительно сказались и изрядно потрепали его психическое состояние; вполне вероятно, чем больше он будет переживать и не находить себе места, тем сильнее будет реагировать тело. Притупился его слух, и даже собственные шаги по асфальту было сложно различить; расфокусированный взгляд скользил по тускло освещенным подъездам, мимо которых он с тоской и тяжестью в душе шагал, — улавливалась тонкая нить запаха вкусной еды из приоткрытого окна первого этажа, и пустой желудок сразу же дал о себе знать, заурчав. Пахнет сладко, словно какими-то пряниками или свежими булочками, ещё печеными яблоками — но запах, как и белокирпичная пятиэтажка, остался позади; путь подходит к концу, ещё чуть-чуть. — То, что обещал. — но даже находясь в забытье или практически полностью лишившись слуха, Кадзуха смог бы понять, кому принадлежит этот голос. — Мы в расчете? Стоящая напротив девушка безэмоционально оглядела строго очерченную фигуру собеседника и недовольно сощурилась, вынимая изо рта зажженную сигарету и бросая окурок на землю, придавливая его носком обуви. — Ты думаешь, что этого хватит? — презрительно хмыкнула она и вплотную приблизилась к мужчине, смотря снизу вверх и и рукой схватив за рубашку на груди. На миг она отвела взгляд в сторону прячущегося Кадзухи и застыла в оцепенении, судорожно сглатывая застоявшийся ком в горле, но уже через секунду вновь смерила взглядом собеседника и поднялась на носочки, чтобы поравняться с ним лицом и что-то прошептать на ухо. Их так называемая «близость» уже глубоко засела ядовитым цветком в сердце Кадзухи, а из отрывка их диалога он предположил — или сам себе придумал, — что его опасения насчет слежки Синобу подтвердились, — этого с головой хватило для голосов, что звучали отовсюду. — Никчемный. Бесполезный и брошенный на обочине дороги пес. — Такой жалкий, когда думаешь, что твои чувства кому-то нужны. Вот только действия до этого не шли рядом с тем, что произошло в следующий миг — на тот момент сердце будто замерло, и перестала в сосудах бурлить отравленная кровь; девушка дерзко прижалась губами к губам Хэйдзо, рукой прижимая его к испещренной мелким камнем поверхности, не давая шанса отступить, — и даже здесь она всеми силами пыталась показать свое превосходство, доказать себе, что она не слаба, что поступает правильно… Но что такое правильно? Что это…? Неужели правильность — это страх, когда он окутывает стоящего невдалеке невзрачного парня, словно он стал пустым местом, словно до этого все его слова нашли свое оправдание, и до сего момента все его мысли честно твердили избрать ему верный путь? Или правильность — это тревога, которая расходится по телу колкой дрожью до онемения пальцев рук, до болезненного глотания и непонимания, путанности мыслей, когда происходящее кажется не более, чем очередным затянувшимся мучительным кошмаром? И даже когда от пустоты да зияющей кровоточащей дыры в груди, словно черные острые иглы насквозь пронзили тонкую оболочку сердца, на краю глаз непроизвольно собрались слезы — это ведь правильность? Когда он прячет отражающие ночные силуэты зрачки за ресницами и скрывается средь мрака — сначала пытается опомниться, отойти от потрясения и пойти ровным шагом, скрыть нарастающую боль в груди, будто тело разрывают на части; потом же срывается на бег, прячет мокрые от слез глаза и поворачивает в узкие переулки и улицы, чтобы больше не видеть счастливых и раздражающих улыбок, чтобы скорее убежать от преследующих его по пятам страхов. Чтобы вспомнить, когда потянет на себя входную дверь, как совсем недавно Хэйдзо обещал показать, как сильно в нем нуждается, так сильно… что в конце концов расставил приоритеты не в его пользу, что предпочел работу превыше любви, что в итоге разрушил всё…? Или он сам разрушил? Он и только он виноват во всем происходящем?

***

Можно ли сейчас оглядываться назад, можно ли пойти обратно по выжженной и безжизненной тропе, скрываясь во мраке; можно ли протянуть руку, чтобы ухватить пылающий огонек надежды где-то вдалеке и разорвать все паутины страха в груди? Если бы эмоции не заволокли его разум туманной дымкой, если бы он не слышал блядского голоса в голове и не видел собственными глазами ту сцену, не чувствовал бы себя отверженным и покинутым, можно было ли все исправить и вернуть то время, когда он был ещё ребенком… чтобы уже тогда, зная, какой он путь изберет, отдернуть руку, словно от острого лезвия или разгоряченного предмета, и сжать её на тонкой шее? Или выбежать в тонкой футболке на мороз, чтобы почувствовать, как леденеют босые ноги и синеют на буйном ветру руки, как метель затмевает обзор, и как он упрямо ступает по полю, сбегая подальше от выродков из ада, как плетется по протоптанной собачьими лапами тропе и, не выдерживая, падает; чтобы изнутри промерзнуть и слиться со снегом, свернуться калачиком, чтобы сохранить последний исчезающий луч тепла в теле, закрыть глаза и тяжело дышать, слышать замедляющийся стук сердца и терять сознание, пока в конце концов его не настигнет мучительная смерть. Будь такова возможность, он бы не раздумывая придушил себя в тот же миг, будь он сторонним наблюдателем, то с замиранием сердца следил бы, как ослабевает хрупкое тело на снегу и как он тихо всхлипывает, пытаясь пошевелить онемевшими руками, которые в будущем обагрятся чужой кровью; если существовала хоть капелька надежды, он бы… — До отправления скорого поезда номер сто сорок шесть Москва — Ставрополь остаётся пять минут, — привычно быстро прощебетал женский голос, — поезд стоит у платформы номер один, на первом пути, нумерация вагонов начинается с хвоста поезда. …наверняка убил себя.