Звёзды на твоих погонах

Боль не приходила резко — она жила в нём постоянно, ровно и тяжело, как низкий гул, который невозможно выключить. Петя привык к ней на третий день. На четвёртый научился различать оттенки: тупая в затылке, острая в руке, тянущая под рёбрами. Иногда казалось, что болит даже воздух. Потолок в детском отделении травматологии был белый и скучный, с маленькими трещинами у лампы. Петя мог бы нарисовать их по памяти — за эти три недели он выучил каждый изгиб, каждую точку, каждую неровность. Ночами он считал их, чтобы не думать о сквере, о том, как всё случилось, и о том, как легко оказалось лежать на холодной земле и не иметь возможности подняться. Три недели. Три недели — и будто целая жизнь между «до» и «после». В палате пахло лекарствами, йодом и чем-то сладким — булочками, которые привозили раздатчицы на полдник. На соседней койке лежал мальчишка лет десяти, Сеня, с загипсованной ногой, который весь день играл на новеньком PSP и иногда жаловался своей маме, что ему скучно. Петя слушал его вполуха, не раздражаясь — даже это было лучше, чем тишина. Правое предплечье Хазина было в гипсе, тяжёлом и неудобном. Пальцы иногда немели, а кожа под повязкой чесалась так, что хотелось лезть туда зубами. Голова тоже была не его: тяжёлая, ватная, с редкими вспышками боли, когда свет становился слишком ярким или кто-то слишком громко хлопал дверью. Врачи говорили коротко и сухо: — Закрытая черепно-мозговая. Сотрясение. Ушибы мягких тканей. Перелом предплечья. Полежишь и всё пройдёт. Пройдёт. Слово звучало так, будто речь шла о простуде. Петя не помнил, как его нашли. Помнил только размытые пятна фонарей, чьи-то голоса и чувство стыда — не за то, что его избили, а за то, что он оказался на земле. Что не смог постоять за себя, отбиться. Первую неделю он почти не разговаривал. На вторую — начал улыбаться медсёстрам, чтобы те перестали смотреть на него с жалостью. На третью — стал ждать. Не выписки. Визитов. Суворовцы приходили в увольнении группами, будто боялись, что, если зайдут по одному, станет слишком видно, как им жаль. Приносили яблоки, печенье, дешёвые соки в коробках, которые Петя всё равно не пил. Садились на край кровати, говорили о глупостях, рассказывали новости училища, как будто Хазин просто заболел и временно выпал из строя. Они смеялись слишком громко и уходили слишком быстро. Но приходили. Потом начали заглядывать офицеры-воспитатели. Кто-то просто стоял в дверях, кивал и говорил: — Держись, Хазин. Кто-то садился, спрашивал про самочувствие, а кто-то и вовсе пытался беспардонно расспросить о случившемся, и только Василюк пытался звучать по-отечески. Они приносили с собой запах формы, табака и училищного коридора — знакомый, почти родной. И от этого запаха внутри всё сжималось. Будто он не здесь должен был лежать, а там — на плацу, под строевую. Но самым главным был Игорь. Игорь приходил не как все. Не шумно и не показательно. Он появлялся тихо, почти незаметно, как будто знал — Пете не нужно лишнее внимание. Иногда он приносил шоколадку, иногда — сигареты, иногда — просто себя. Садился рядом, вытягивал длинные ноги, молчал, пока Петя собирался с силами говорить. А потом рассказывал, что происходит в училище: кого наказали за самоволку, кто опять завалил норматив, как один из младших перепутал команды на построении и получил наряд вне очереди. Хазин слушал и улыбался, даже когда болела голова. — Ты как? — спрашивал Игорь каждый раз. И Петя каждый раз отвечал одинаково: — Нормально. Игорь не верил. Он смотрел на синяки на лице, на загипсованную руку, на то, как Петя морщится от резкого движения, и молчал так, будто хотел что-то сказать, но не мог подобрать слов. Однажды он пришёл поздно, уже после обхода. В палате было темно, только свет из коридора полосой ложился на пол. Петя не спал — он вообще в последнее время спал мало. Игорь сел рядом, не включая свет. — Знаешь, что он мне сказал, перед тем как ударить? — спросил Петя, глядя в потолок. — Кто «он»? — осторожно спросил Гром, понимая, что до этого вице-сержант ни с кем не говорил по поводу того, что случилось. — Сырников, — наконец ответил он, тихо и спокойно, будто бы и не было этого всего, будто бы всё происходило не с ним. — «Я, конечно, знал, что в Суворовское борзых берут, но вот чтоб гомосеков»…  Гомосеков, блять, Гром! А ещё, что это мне «привет» от тебя… Понимаешь, «привет», блять! — Петь… это не я, я бы никогда, Петь! — у Грома аж дыхание перехватило от возмущения и осознания всего пиздеца, который произошел. — Кто с ним был? — Да какая нахуй разница уже, кто, где… — Говори! Я это так не оставлю, я ему и его шавками язык вырву и в жопу затолкаю, руки-ноги переломаю, что инвалидами на всю жизнь останутся! — Нет, — Петя усмехнулся без радости. — Кому оно надо. Игорь помолчал, потом тихо сказал: — Надо, мне надо! Ты почему мне раньше не сказал, Петь? Петя повернул голову. В темноте Игорь выглядел иначе — взрослее, жёстче. Его пальцы были сжаты в кулак. — Если бы я был рядом… — начал Игорь. Петя перебил, быстро и резко: — Не надо. Игорь поднял на него взгляд. — Что «не надо»? — Не говори так, — Петя выдохнул. — Это не твоя вина. Игорь наклонился чуть ближе. Настолько, что Петя почувствовал его дыхание. — А чья? Петя не ответил. Он просто отвернулся обратно к потолку, потому что в горле вдруг стало слишком тесно. Игорь сидел ещё долго. Не говорил. Просто был рядом. И Пете от этого становилось легче. Ненадолго, но по-настоящему. На двадцать первый день врач сказал: — Ещё неделя — и можно думать о выписке. Голова как? — Нормально, — автоматически ответил Петя. Но он уже знал: выписка не означает возвращение. Потому что в тот же день в палату вошел отец. Не постучал — просто открыл дверь и зашёл, как в кабинет. В дорогом пальто, с холодным взглядом и прямой спиной. Он принёс с собой запах улицы, сигарет и власти — такой же, как всегда. Петя сразу сел ровнее, хотя боль в голове отдала коротким ударом. Отец посмотрел на гипс, на синяки, на бледное лицо сына — и на секунду в его глазах мелькнуло что-то живое. Но исчезло так быстро, что Петя мог бы подумать, что ему показалось. — Вот до чего доводит твоё распиздяйство, — сказал отец ровно. Петя сжал здоровую руку в кулак. — Меня побили не в училище, — и зачем он это сказал, отец же и так прекрасно знал обстоятельства произошедшего. В моменте Пете стало не по себе, неужели родителям было настолько плевать на него, что отец заявился только сейчас, спустя три недели. Даже мать позвонила ему всего дважды, но он так и не сказал ей о том, что его госпитализировали. — Ты оказался там, где не должен был оказаться, — спокойно ответил отец. — Значит, училище не справилось. Петя хотел возразить. Хотел сказать, что он был в увольнении. Что это могло случиться с кем угодно. Что он не виноват. Но отец уже принял решение. Это чувствовалось в его голосе. В паузах. В том, как он стоял, не присаживаясь, будто разговор не займёт больше пары минут. — Собирайся, — сказал он. Петя моргнул. — Куда? Отец посмотрел прямо. — Домой. Петя замер. — Я… я ещё не выписан. — Выпишут, — коротко ответил Хазин-старший. — Я договорюсь. Петя почувствовал, как холод пробежал по позвоночнику. — Пап… я вернусь в училище. Юрий Андреевич усмехнулся — едва заметно. — Нет. Петя сглотнул. — Что значит «нет»? Отец наклонился чуть ближе, и голос его стал тише, но от этого только страшнее. — Это значит: я не позволю. Петя смотрел на него, не понимая, как отец мог так просто отказаться от своей идеи фикс о суворовском училище, о его перевоспитании. А потом понял: всё происходит ровно так же спонтанно, как и тогда, когда Хазин-старший решил спровадить его из дома. Просто не укладывалось в голове: как можно так просто решать за него, как ему жить, что ему делать, где учиться, кем быть, с кем общаться. Отец снова решил забрать его жизнь, его форму, его друзей. Его Игоря. — Это не твоё решение, — выдавил Петя. Отец медленно выпрямился. — Ошибаешься. Именно моё. Петя почувствовал, как в груди поднимается что-то горячее, злое. Он хотел закричать. Хотел встать, но рука в гипсе и слабость не дали даже сделать резкого движения. Отец посмотрел на него сверху вниз. — Ты живой — это главное. А остальное… переживёшь. Петя сжал зубы. Он знал: спорить бесполезно. Но внутри что-то ломалось. Сухо, окончательно. За окном палаты шумел город, сыпал снегопад, машины толпились в пробках на промёрзлом асфальте, где-то на детской площадке кричали дети, играли в снежки, как будто ничего не произошло. А Петя лежал в палате и понимал: сейчас у него забирают не училище. У него забирают всё.

***

Петя не помнил, как именно у него получилось уговорить отца. Это было не похоже на победу — скорее на короткую передышку перед тем, как тебя всё равно столкнут с лестницы. Отец стоял у окна палаты, смотрел на серый двор больницы и говорил сухо, будто обсуждал рабочий график: — Три дня. Не больше. Соберешь вещи, подпишешь бумаги, закроешь все вопросы. Попрощаешься — и всё. Петя тогда молчал, сжимая под одеялом здоровую руку. Он боялся, что если скажет хоть слово — отец передумает. — Понял? — уточнил отец. — Понял, — выдохнул Петя. Отец кивнул, будто поставил печать, и ушёл. А Петя остался в палате и впервые за три недели почувствовал не боль, не страх и не слабость. Злость. Она поднималась в нём медленно, но уверенно. Чистая и холодная, как вода в Байкале. Через неделю его выписали. Врач долго объяснял, что нельзя перетруждаться, что закрытая черепно-мозговая травма — это не шутки, что надо беречься, следить за головой, не нервничать, не драться, не падать, не бегать. Петя слушал и кивал, но в голове у него была только одна мысль. Сырников. Он запомнил его лицо ещё тогда, в сквере, в свете фонаря. Запомнил смех. Запомнил, как удар пришёлся сбоку — подло, без предупреждения. Петя тогда не успел понять, что происходит. А теперь понимал всё слишком хорошо. Училище встретило его не так, как он ожидал. Никаких торжественных «ура». Никакой радости напоказ. Просто знакомый запах коридоров, натёртый до блеска пол, холодный воздух и ощущение, что он вернулся домой — но дом уже не его. Форма сидела непривычно. Гипс сняли, но рука ещё ныла, как будто в кости застрял металл. Голова иногда давала о себе знать короткими вспышками, но Петя держался прямо. Он не хотел выглядеть слабым. Особенно сейчас. Первые пару часов он действительно пытался делать то, ради чего вернулся: зайти в канцелярию, расписаться, забрать документы, уточнить, что куда сдать, что подписать. Но всё это было… неважно. Петя шёл по коридору, пока не услышал голоса. Смех. Знакомый. Он остановился у поворота и увидел их. Сырников стоял у окна вместе со своими дружками, развалившись так, будто училище принадлежало лично ему. Он что-то рассказывал, а остальные поддакивали, ржали. И Петя понял: если сейчас пройдёт мимо — он не сможет уйти. Не сможет уехать. Не сможет смотреть на себя в зеркало. Потому что это будет означать одно: они победили. Петя подошёл к ним спокойно. Так спокойно, что даже сам удивился. Сырников заметил его не сразу. А когда заметил — усмешка застыла у него на лице, но тут же сменилась показной наглостью. — О-о… Хазин. Воскрес? Один из дружков прыснул со смеху. Петя остановился напротив. — Поговорим, — сказал он тихо. Сырников хмыкнул. — О чём? Петя смотрел прямо. Не моргал. — Выйдем. Сырников на секунду замялся, но тут же ухмыльнулся, чтобы не выглядеть трусом. — Пойдём. Они вышли во двор — туда, где за углом корпуса обычно курили те, кто умудрялся достать сигареты. Там было пусто, только ветер шуршал в лысых ветвях деревьев. Сырников остановился, развернулся к Хазину. — Ну? Чего ты хочешь? Петя не ответил. Он просто ударил. Первый удар пришёлся в живот — резко, без лишней демонстрации. Правую руку тут же обдала резкая боль, но останавливаться он не собирался. Ему казалось, что теперь не было такой боли, которую он бы не вытерпел. Сырников согнулся, не ожидая. Второй удар — в челюсть, короткий, точный. Сырников отшатнулся, сплюнул, попытался поднять руки. — Ты охренел?! Петя шагнул ближе. И ударил снова. Он не бил красиво, как в фильмах. Он бил так, как били его в сквере — быстро, зло, чтобы у противника не было времени даже вдохнуть. Сырников поскользнулся и упал на колени. Петя схватил его за ворот и наклонился к лицу очень близко, глядя в расширенные зрачки. — Это тебе за гомосека, за сквер, — сказал Петя спокойно. — За месяц, проведенный в больнице. За гипс. За то, что ты думал, что тебе всё можно. На каждый аргумент Хазина приходилось по удару. Сырников тяжело дышал, губы у него дрожали. — Ты… ты же всё равно уходишь… Петя усмехнулся. — Вот именно. Он отпустил ворот и выпрямился. Сырников поднял голову, глядя с ненавистью и страхом. — Я тебя найду. Петя наклонил голову набок, будто оценивая его. — Попробуй. И пошёл обратно. Шаги были ровные, спокойные, но внутри у Пети всё дрожало. Не от страха. От того, что стало легче.

***

Когда он вернулся в казарму, его нагнал Перепечко. Тут даже раздумывать не пришлось, он точно всё видел, по глазам читалось. — Петь! Ты… ты что творишь?! Хазин посмотрел на него. Стёпкино пухлое лицо выражало сейчас искреннее беспокойство. — Всё нормально, — сказал Петя, отряхиваясь на ходу и оглядывая себя со всех сторон, чтобы на одежде не осталось улик и за это не влетело. Он поставил себе цель — уйти красиво. — Нормально?! — Перепечко схватил его за рукав. — Тебя же только выписали! Ты в своём уме? Петя усмехнулся. — В своём. Стёпка хотел снова возмутиться, но вдруг остановился, понял. — Ты… это был Сырников, да? Петя не ответил. Он просто тяжело выдохнул и тихо сказал: — Давно надо было с ним разобраться.

***

Игорь Гром вот уже почти месяц жил, будто на иголках. Каждый новый день был похож на предыдущий — такой же серый и унылый, наполненный глухой беспросветной тоской, а ещё — виной. Это чувство разъедало изнутри, заставляя ежесекундно ощущать тяжкий груз на сердце. Всё в училище дышало воспоминаниями о Пете — Гром раньше даже не задумывался, насколько сильно свыкся с мыслью, что Хазин всегда был где-то рядом. Сейчас, когда весь взвод был у него на виду, Игорь всё время ощущал какую-то неполноценность. Их взвод за последние полгода стал единым целым, и потеря одного винтика из этого механизма существенно ощущалась. Четыре недели. Двадцать восемь дней, растянувшихся в вечность, где Игорь жил от субботы до субботы, чтобы навестить Хазина в больнице, но даже там особо что-то выведать не получалось. Он до сих пор помнил какой почувствовал гнев, стоило узнать правду о поступке Сырникова. И хоть поквитаться с гнидой случая так и не представилось, Игорь был уверен, что это лишь вопрос времени. Он не стал рассказывать парням, чтобы устроить коллективную месть; это только его, Игоря, личное дело. Василюк, понимая, что четыре недели без заместителя командира взвода — срок приличный, временно попросил Игоря исполнять обязанности вице-сержанта. Когда об этом объявили на построении перед всем личным составом, Стёпа, грустно улыбнувшись, констатировал: — Не, ну оно и правильно, говорили, что он же с самого начала тебя назначить хотел, а не Хазина. — И эта, на первый взгляд, безобидная фраза, больно ударила Игоря прямо в сердце. — Это временно, Стёп, так что не привыкай, — голос Грома прозвучал более строго и холодно, чем обычно. — Ну, а вдруг он передумает? Ты проявишь себя, и тогда… — начал было рассуждать вслух Стёпа, но Игорь оборвал его: — Печка, блин, больше тем для разговора нет? Треплешь языком… Назначили и назначили, я тебе уже всё сказал по этому поводу. А если у тебя амбиции прорезались, так дуй к Василюку, пускай он тебя назначает на постоянку. — М-да, — Трофимов вздохнул и мрачно заметил: — Если Печка станет вице-сержантом, у нас весь взвод не будет вылезать из буфета. — А про брусья можно будет забыть, — улыбнулся Сухомлин, хлопнув друга по плечу. Кто-то посмеялся, но Игорю было не до смеха. Гром несколько секунд молчал, глядя в пол, а потом поднял взгляд и на миг замер. Парни смотрели на него так, будто понимали гораздо больше — и Игорю хотелось спрятаться от их взглядов, которые делали только хуже. Занимать Петино место во взводе он не хотел, да и понимал, что место Пети в его мире уже навряд ли кто-то заменит. — Чё уставились? На самопогодготовку дуйте, у нас контрольная в понедельник, так что о ней думайте лучше. А то вам БМП нарисует лебедей, из нарядов вылезать не будете, — и, больше не задерживаясь, первым вышел из казармы. — Сказал тот, кто лучше всех в матеше шарит, блин, — вздохнул Трофимов, вместе с остальными парнями проводив товарища взглядом. А сам Игорь не мог погрузиться с головой в учёбу, беспрестанно думая о Пете. Хазин был в его голове и днём — на уроках, и ночью — когда нужно было спать. Как результат — он скатился с твёрдых пятёрок по большинству предметов едва ли не на тройки. Преподаватели, заметившие перемены в суворовце, пытались как-то приободрить и направить на путь истинный, но Игорь, кивая, всякий раз уверял, что просто пошёл сложный материал. Физик даже предложил Грому как-то позаниматься после занятий. Игорь сидел, слушал, как Яков Иванович объяснял ему тему, а сам думал совсем о другом, время от времени кивая и пытаясь вставлять какие-то реплики, чтобы создать видимость усилий. Василюк отнёсся с пониманием, не снимая Игорю увольнения, чтобы Гром окончательно не зачах в стенах училища, но предостерегал, что учёбу запускать не стоит. А потом наступил день, когда Петя вернулся. И он для Игоря стал самым значимым. Гром был уверен, что всё наладится. Он уже готов был распрощаться с обязанностями вице-сержанта, даже попросил Пал Палыча поставить его в наряд, чтоб был повод немного побыть наедине со своими мыслями и подготовиться к непростой встрече в стенах училища. Надраивая до блеска пол в кабинете офицера-воспитателя, Игорь совершенно случайно наткнулся взглядом на бумаги, лежавшие на столе Пал Палыча. «ЛИЧНОЕ ДЕЛО ХАЗИНА П.Ю.» — гласили большие буквы на папке, в которой были Петины документы, а рядом, чуть в стороне, лежал лист бумаги, от содержания которого у Грома душа упала в пятки. «Начальнику Тверского Суворовского Военного Училища Генерал-лейтенанту Матвееву Л.С. от отца суворовца 1-го курса 3-го взвода Хазина П.Ю. Хазина Юрия Андреевича» Ниже было изложено размашистым, властным почерком: «Заявление Прошу отчислить моего сына из суворовского училища по состоянию здоровья. Необходимые справки и медицинские заключения, подтверждающие степень полученных повреждений, прилагаются. К училищу никаких претензий не имею». А ниже — дата и подпись. Игорь глянул — пятнадцатое февраля. Два дня назад. И всё это время эта бумага лежала здесь? Два дня, а он ни черта об этом не знал. В голове прострелила мысль: а знает ли Петя? По состоянию здоровья… но ведь Игорь был в больнице и видел, что Хазин не настолько сильно пострадал! Не настолько, чтоб его признать непригодным… не настолько ведь? Однако, прежде чем Игорь успел додумать, дверь распахнулась и в кабинете появился Василюк собственной персоной. — Ну, что тут у тебя, закончил? — Пал Палыч сходу заметил, что Игорь, будто ошпаренный, отскочил от стола. — Так точно, — Гром растерялся, изо всех сил стараясь не выдать шока в голосе, но получалось плохо. — Товарищ майор, разрешите обратиться? — Василюк, поджав губы, кивнул. — Я чисто случайно увидел… Скажите, а это правда? Прямо сейчас, глядя в лицо своего офицера-воспитателя, Грому хотелось, чтобы тот разубедил его. Но разве такими вещами шутят? Здравый смысл уже подсказывал, что всё так и есть, но сердце верить отказывалось. Лицо Пал Палыча, на миг напрягшееся, чуть смягчилось, но не сильно. Василюк вздохнул и, пройдя к своему столу, честно ответил: — Правда. Его отец был здесь, написал заявление на имя начальника училища. — Но почему? Разве он сам не должен… — Игорю казалось это нелепым. Но ещё более нелепым было бы, пожалуй, увидеть заявление самого Пети. Пал Палыч на миг перевёл взгляд на окно, а затем ответил: — Игорь, ситуация неординарная, пойми. Его избили, он попал в больницу – и всё очень серьёзно. Тех, кто это сделал, до сих пор не нашли. — Каждое слово отдавало эхом в ушах, заставляя Игоря воображать, как он наносит один за другим удары. Не Пете и даже не его папаше – Сырникову. — И я, честно говоря, могу понять его отца: он переживает за сына, хочет обезопасить, — Игорь едва удержался от того, чтобы не фыркнуть или не выкрикнуть в ответ что-нибудь колкое. Обезопасить? Серьёзно? То есть, это ради того, чтобы обезопасить, он спихнул Петю в другой город? Ради того, чтоб обезопасить, забил большой болт на его воспитание до той поры, пока Хазин не связался с наркотой и плохой компанией?! А теперь вот так просто забирал Петю, будто игрушку, которую сломали. Забирал не у училища, а у Игоря. Нет, он не хотел «обезопасить» — он ломал жизнь. Причём, не только Пете, но теперь ещё и Игорю. Едва совладав с собой, Гром заставил себя говорить ровно, чтобы задать всего один-единственный вопрос: — Неужели ничего нельзя сделать? — Увы, — тихо и коротко констатировал офицер. — Завтра в училище приедет Матвеев, и я обязан буду подать заявление ему на стол вместе со всеми документами на подпись. Вот и всё. Игорю показалось, будто кто-то резко ударил прямо под дых — тупая боль сковала в районе солнечного сплетения, земля ушла из-под ног, но он почему-то стоял, не падая. Застыл только, как статуя. Уже завтра — как приговор. — Я понял, — глухо произнёс Гром. — Разрешите идти? Василюк снова кивнул. Игорь вышел, будто на ватных ногах, унося с собой ведро и швабру, прикрыв за собой дверь кабинета офицера-воспитателя. Вышел, не заметив взгляда, которым Пал Палыч проводил его — мужчина не знал, что можно было сказать ещё в сложившейся ситуации, никто из них не мог повлиять на ход событий. Стало слишком поздно.

***

Оставшиеся два дня Петя жил будто в ускоренном режиме. Он ходил по знакомым коридорам, словно по местам памяти. Забирал свои вещи, складывал форму, книги, фотографии, старые тетради, мелочи, которые вдруг становились важными. Даже заступил в наряд, хотя Василюк его настоятельно отговаривал, ведь у него было освобождение после больницы. Он заходил в классы, где они сдавали зачёты, сидели на уроках. В спортзал, где он когда-то упал на брусьях и потом неделю не мог поднять руки. В столовую, где всегда пахло гречкой и киселём. А ещё он ловил на себе чужие взгляды. Кто-то подходил, хлопал по плечу. Кто-то говорил пару слов и быстро уходил, делая вид, будто ничего не произошло, и они ни о чём не в курсе. Хотя Хазин прекрасно понимал: после этого случая с нападением на суворовца в сквере всё училище ещё долго будет на шухере. А если ещё и узнают, что нападавшие — такие же суворовцы, резонанса не избежать. Но были те, кто остался рядом. Трофимов пришёл вечером, сел на соседнюю койку и протянул Пете пачку сигарет. — Будешь? Петя усмехнулся, вытаскивая одну сигарету. — Буду. Трофимов прожевал какую-то конфету, потом пробормотал: — Дурак ты. Зачем уходишь? Петя пожал плечами. — Не я решил. Синицын подошёл на следующий день — высокий, серьёзный, как всегда. — Если поступать будешь… звони. Помогу с подготовкой. — Спасибо, — сказал Петя искренне. Сухомлин просто обнял его — резко, крепко, без слов, как будто хотел запомнить. Цветков попытался шутить, но голос у него дрогнул. — Ты там смотри… без нас не стань нормальным человеком, а то скучно будет. Дубин протянул руку. — Удачи, Хазин. Петя пожал её крепко. — Спасибо. И всё это было как будто неправильно. Как будто Петя не уходил, а умирал, и они приходили попрощаться. Но самым тяжёлым был Гром. Игорь появился поздно вечером, когда в казарме уже притихли. Кто-то спал, кто-то делал вид, что спит, а кто-то просто лежал и смотрел в темноту. Петя сидел на своей койке, рядом стояла сумка. Он услышал шаги и сразу понял, кто это. Игорь подошёл и остановился. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Игорь выглядел уставшим, злым. Будто все эти дни он держался на одном упрямстве. — Значит, правда, — тихо сказал он. Петя кивнул. — Завтра. Игорь медленно подошёл ближе. — Из-за отца? — Да. Игорь сжал челюсть. — Я ненавижу его. Петя резко поднял взгляд. — Не говори так. — Почему? — Игорь безрадостно усмехнулся. — Он забирает тебя, как вещь. Как будто ты не человек. Петя хотел возразить, но не смог. Потому что Игорь был прав. Гром сел рядом на койку, их плечи соприкоснулись. — Ты вернёшься? — спросил Игорь. Петя молчал долго, потом тихо сказал: — Я не знаю. Гром повернулся к нему лицом вполоборота. — Ты должен вернуться. Петя усмехнулся. — Ты мне приказываешь? — Да, — Игорь сказал это так спокойно, что Пете стало не по себе. Он посмотрел на Грома. Игорь смотрел на него тоже — прямо, серьёзно и в этом взгляде было слишком много. То, что нельзя говорить вслух в казарме. То, что нельзя показывать никому. Петя выдохнул. — Я буду пробовать поступить в МВД. — Я тоже, — сказал Игорь. Петя улыбнулся краем губ. — Тогда увидимся. Игорь взял его за запястье — осторожно, будто боялся причинить боль. Петя вздрогнул, но не отстранился. — Ты не понимаешь, — тихо сказал Игорь. — Это не «увидимся». Это… ты просто не имеешь права исчезнуть. Петя смотрел на его руку на своём запястье и чувствовал, как сердце бьётся быстрее. — Я не исчезну, — прошептал он. Игорь молчал секунду, потом медленно отпустил, но ладонь задержалась на коже на мгновение дольше, чем нужно. Как будто Игорь хотел запомнить это тепло. — Ты побледнел, — вдруг сказал Гром. Петя фыркнул. — Это больница. Игорь усмехнулся. — Ты идиот, Хазин. — Сам ты. Игорь вдруг наклонился ближе. Так близко, что Пете показалось, что сейчас всё случится. Что сейчас Игорь скажет что-то, чего нельзя будет забыть. Или сделает что-то, после чего назад дороги не будет. Но Игорь просто упёрся лбом в его плечо. Тихо, почти бессильно. Петя замер, потом осторожно, неловко, как будто неумело — положил здоровую руку Игорю на спину. Гром вздохнул. — Не хочу отпускать, — сказал он глухо. Петя закрыл глаза. — Я тоже. Они сидели так несколько секунд. Может минуту. Может вечность. Потом Игорь выпрямился, быстро провёл рукой по лицу, будто стирал эмоции. — Завтра я провожу тебя. Петя хотел сказать «не надо». Но понял — если откажется, будет ещё больнее. — Хорошо, — тихо ответил он. Игорь встал, на секунду задержался у койки, посмотрел на сумку. — Ты вещи собрал? — Да. Игорь кивнул, потом вдруг наклонился и быстро, почти незаметно для чужих глаз, коснулся пальцами Петиных волос у виска — лёгким движением, будто убирал невидимую пыль. Петя замер. Игорь убрал руку. — Спи, Хазин, — сказал он тихо. Петя смотрел ему вслед. — Спокойной ночи, Гром. Игорь остановился у двери. Не оборачиваясь, сказал: — До завтра. И ушёл, у него сегодня был наряд. А Хазин так и остался сидеть на койке, глядя на сумку. Он думал, что после мести станет легче. Но оказалось, самое тяжёлое — это не ударить обидчика. Самое тяжёлое — уйти от тех, кто стал твоей семьёй. И от человека, который стал больше, чем просто другом.