После дождя

— Эй, Лер… — мягкий шепот отдает болью в висках. Кто-то трясет меня за плечо. — Ты в порядке? — чувствую тёплое прикосновение к голове. Еле открываю слипшиеся глаза. Веки кажутся невыносимо тяжёлыми… В комнате темно, но я смогла уловить детали интерьера своей гостиной. Глотая воздух, резко подскакиваю, хватаясь за живот. Пульсация в голове нарастает, а я смотрю на руку — всё целое. Меня подташнивает. — Что случилось? Я же была в лесу, а потом… Потом… — Ты чего? — Полина обеспокоенно поднимает взгляд. — Мы пришли к тебе бурю переждать и ты отключилась буквально 15 минут назад. Я места себе не находила! Как ты себя чувствуешь? Лучше приляг, не выскакивай так резко. Голова, наверное, болит. Ты ела сегодня? Я мычу, мотая головой. Не запомнила и половины вопросов. Какое принесло облегчение, стоило только узнать, что это все был сон! Но почему я совершенно не помню как мы дошли до дома… Вопреки всем советам Морозовой, поднимаюсь с дивана. — Ты какой чай будешь? — кричу уже с кухни, пока Полина поправляет подушки на диване. В ответ слышу «Любой, какой есть. Без сахара». Закидываю в рот пару обезболивающих таблеток, запивая водой из графина. Все еще иногда разглядываю ладонь, в поисках хотя бы маленькой царапины. Ни на одной, ни на второй ничего нет. Сон был слишком реальным. Завариваю два чая: себе с бергамотом, и Полине зелёный без сахара. Не думаю, что черный чай вкусный без подсластителей. Нести все в руках было бы неудачной идеей, так что ставлю кружки и тарелочку с печеньем на поднос, и возвращаюсь к гостье. Полина ходит около стеллажей, разглядывая пластинки, фигурки из фарфора и вышивки моей бабушки. — Слушай, — отвлекается от осмотра Морозова, сразу хватая овсяное печенье. — а ты с Ромой часто вот так общаешься? Как тебя занесло в эту компанию вообще? — девушка села, поджав ноги. — Да нет, не то чтобы общаюсь, — я включаю телевизор, сразу перелистывая канал с новостями. — Он попросил помочь с одним вопросом. Услуга за услугу, так сказать, — пожимаю плечами, откидываясь на спинку. Голова проходит, лекарства расслабляюще действуют. — Услуга за услугу? — она давится угощением. — Да. Ты же видела, наверное, как ко мне Семён лез, а Рома сказал ему, чтобы он перестал, потому что мне такие вот выбрыки Бабурина вообще не зашли. Такое чмо, если честно. — А, поняла, — она облегченно вздыхает, будто я могла выдать более страшную версию. — А что такое? — наигранно ахаю, резко закрывая рот рукой. — Не говори только, что он тебе нравится. — Мне? — Полина заметно краснеет. — Да нет, совсем нет! Ты чего… Он слишком громкий, похож, знаешь, на какой-то ходячий концерт хэви-металла, — я вопросительно изгибаю бровь. — Ну, блин, смотри, вот металл — агрессивная музыка, в целом недобрая, а мне такая не нравится, — объясняет Морозова, жестикулируя. — И какая же тебе нравится? Она задумалась. Высунула кончик языка, и хитро взглянула. — Да ты всё расскажешь! — Полина смеётся, а я театрально падаю на пол, хватаясь за сердце, делая максимально обиженный вид. — Ладно, ладно! — хохочет она. — Не могу сказать, что прям нравится, да и ты, наверное, смеяться будешь, но вот Антон похож на импровизацию джаза — легкий, приятный, но при этом вообще не представляешь, куда свернёт мелодия, — под конец она раскрепостилась, положив ладонь мне на колено. — О-о-о-о! — я победно хлопаю в ладоши. — Так и быть, передам своего лучшего друга тебе в руки, — обнимаю ее, делая вид, что что-то передаю — Да не нравится он мне, говорю же! — ее лицо становится пунцовым. — Просто интересен… Вот же скромница. До самого вечера мы сидели, обсуждали мальчиков, пили чай и смеялись. Оказывается, у меня дома, как раз в том самом стеллаже, лежал треугольник. Полина продемонстрировала мне самую базу, пообещав, что в следующий раз сыграет для меня на скрипке. Рассказала, что дома у нее есть еще и фортепиано. Я завораженно слушала. — На нем мой папа играет. Наверное, традиция у нас в семье такая. Мама скрипачкой была, они с папой в оркестре познакомились, представляешь? А дедушка с бабушкой были… Ой! — она глянула на настенные часы. — Так поздно уже совсем, меня, верно, папа потерял, — Полина устало вздохнула, точно не хотела прощаться. — Про остальную родословную я тебе потом расскажу, — она подмигнула, скатываясь с дивана. — Позвони обязательно, как дома будешь! — кричала я ей в след. Она послала мне воздушный поцелуй и захлопнула дверь. Я смотрела в окно пока фары машины окончательно не перестало быть видно. Даже сейчас ее забрал отец. Когда-то мне такого не хватало… Сейчас я, наверное, переросла папину любовь, да и сама не представляю, каково быть с ним в близких отношениях. У меня уже никогда такого не будет. Где-то в душе становилось обидно, неуютно. Желать Полине зла совсем не хотелось, но мысли: «Почему такие, как она всем нравятся?» появляются из ниоткуда. Воспоминания больно отдают где-то в области сердца. Недостаточно худая, недостаточно умная, недостаточно красивая, я всегда была недостаточно хороша для любви. Самооценка у меня отвратная. Иногда я пыталась забыться за новыми порезами, иногда перебирала с алкоголем, иногда подолгу стояла на подоконнике в слезах, пытаясь сделать чертов шаг вперёд, закончить эти страдания. Даже для этого я очень жалкая. Слёзы невольно покатились по щекам, а руки непроизвольно потянулись к бутылке вина, уже купленной на чёрный день. Я пообещала не вредить себе, алкоголь в этот список не входил. Я погрузилась в свои мысли. Было обидно до хруста костей, до боли в рёбрах. Меня никогда не воспринимали как девушку. Просто игрались с чувствами, думали, что у меня отличные отношения с родителями и мой богатый папочка оплатит все хотелки ухажёров, а как только узнавали, что вся семейная идиллия — просто образ, прикрытие и дешевый спектакль — разворачивались и оставляли меня. Даже сейчас я искренне не понимаю. В любовь я больше не верю, но какие-то отголоски эмоциональной души переодически дают о себе знать, заставляя вылить целый океан слёз, изрезать всё тело до мушек перед глазами и лежать в слезах и собственной крови. Сегодня такой же вечер. Страх, что Антон бросит меня, если всё-таки сойдётся с Полиной; страх, что меня побьет Рома за то, что я вызвалась помогать Петрову в любовных делах; страх, что Пятифан попросит Бабурина что-то со мной сделать из мести… Всё это сыграло ключевую роль и обещание, данное себе буквально месяц назад, было нарушено. В истерике залетаю в комнату, перерываю каждый шкафчик в попытке найти «спасение», хотя на самом деле это было тем, что с каждым днём закрывало в могилу еще глубже. Я нарыла нож. Села на кровать. Страшно, как в первый раз. Закрываю глаза и не глядя кромсаю нежную кожу бёдер — на руках заметят. Кровь капает на постельное, добавляет в дело ещё больше азарта. Открываю глаза, с удовольствием смотрю на окровавленное месиво и откидываю нож в дальний угол комнаты. Плевать на вязкую жидкость, которая течёт по ногам алыми струйками. Сегодня плевать на всё. Поднимаюсь с кровати, спускаюсь вниз на кухню, чтобы допить бутылку, достаю очередную сигарету. Интересно, тушить окурки о себя больнее предательства? — Даже не догадываюсь, что убьёт меня раньше… — закатываюсь нервным смехом, который перерастает в истерические всхлипы. — Я, или мой образ жизни, — раздался скрежет зажигалки. — Похуй. Ведь я — творительница собственной жизни. Захожу в душ, оголенное мясо невероятно печёт из-за воды, но я этого даже не замечаю. Сажусь на холодную плитку, прижимаюсь спиной к стене, обхватываю руками колени и начинаю рыдать от безысходности и осознания собственной никчемности. Я кричу срывая голос, горло хрипит, нос заложен. Силы остаются только лишь на то, чтобы хрипло стонать, зарываясь лицом в слипшиеся волосы. Провожу ногтем по порезам. Осматриваю искалеченные бёдра, рвано глотаю воздух и только сейчас здравый разум заполняет сознание, заставляет чувствовать вину за такие издевательства над собой. Обрабатываю раны. Больно, но душа болит сильнее и каждый день дыра внутри становится всё шире и шире. Складывается впечатление, что уже ничто её не заполнит. Может, все-таки когда-то я стану достойна любви?