После дождя

Ночь была неспокойна. Нет, мне не мешал ветер, к которому я привыкла в селе, по окну не скребли ветки, и я не слышала завываний собак. Рой мыслей не давал сомкнуть глаз. Только мне покажется, что я засыпаю, сердце раздаст оглушительный удар, и я снова встрепенусь. Болезненный вид матери не давал покоя. На душе было паршиво. Я не почувствовала ни капли любви в самом детском, как и в подростковом возрасте. Наверное, страшно было не от самого факта чьей-то смерти, а от факта, что по сути, я останусь сиротой. Что больше никто не пригласит меня домой. Теперь сюда я буду приезжать в качестве гостьи. Теперь то, что я назвала глупой метафорой в начале, кажется самой явью. Неужели, когда-то я посмотрю в ее глаза в самый последний раз? А как я это пойму… Что стоит сказать на прощание? Я больше никогда не улыбнусь, читая «мама» на входящем вызове. Она больше никогда не возьмет трубку? Примерно в три часа ночи стало совсем плохо. Глаза привыкли к темноте и лунный свет казался невыносимым. Невыносимым казался и мамин сухой кашель. Каждый раз я вжималась в матрас, слыша, как она надрывает горло. Руки потянулись к телефону. Больше всего хотелось написать Роме, кажется, он смог бы поддержать меня так, как мог только он, но всё-таки что-то заставило меня откинуть эти мысли в дальний ящик. Я перелистнула его контакт. Антону писать тоже не хотелось, хотя его слова бы точно утешили, он сказал бы то, в чем я нуждалась, но пусть дальше будет занят своей Полиной. Выбирать собеседника долго не пришлось. Бяша написал мне сам.

Бяша

Ты доехала? Как там дома? 03:13

Доехала. Мама болеет… 03:14

Сильно? Ты там не раскисай только, приедешь — нажремся) 03:16

Постараюсь, ха-ха. Обязательно нажрёмся! 03:17

Еще пару часов мы болтали, можно сказать, ни о чём. Несколько раз я задумывалась над ответом, потому что мысли были совершенно о другом. Перескакивая с темы на тему я теряла суть, возвращаясь к реальности. До этого кошки скребли на душе, было очень плохо, сейчас же стало на толику легче. Бяша — смешной парень, он очень весел и мог поднять настроение. Он оптимист. Друг уже ушел спать, желая мне спокойной ночи с сотнями сердечек и поцелуев, а сон все никак не шел. Глаза болели от долгого нахождения вблизи экрана, да и яркость я не понижала; приходилось время от времени делать зарядку. Но вот и батарейке пришел конец, экран потух, а налитые свинцом веки сомкнулись только под самое утро.

***

Проснулась я в часов в шесть, от грохота на кухне. Как непривычно было вставать без петухов! Чувство беспокойства брало верх, и не теряя ни минуты на пустое утреннее залипание в стену, я понеслась по крутой, винтовой лестнице вниз, только успевая хвататься за лакированные перила. — Мам? — резко дёргаю дверь. — Всё хорошо? — Лера? — брат вытирал пол. — Ты что тут забыла? — В дом родной приехала, — беру чашку, чтобы налить себе воды, и презрительно осматриваю кухню. — Какие-то проблемы? — Ты же уезжала, тебя папа отправил куда? — Максим резко ухмыляется. — Не соскучился что ли? — смеюсь ему в лицо, но через секунду возвращаю себе былое спокойствие. — Сам же знаешь, что маме плохо, она меня и позвала, — парень сразу изменился в лице, молча выйдя с кухни. Наливаю себе бокал вина, достаю из холодильника пасту. Наконец-то не гречка с сардельками. Как было непривычно пить с утра… Сейчас я ощущала себя так, будто живу другой жизнью. Но, кажется, дома я выгляжу несколько иначе. Угнетающая атмосфера пагубно действует и на меня. Стараясь не греметь посудой, поднимаюсь к маме, она спит. Что-то внутри болезненно ёкнуло, но из транса меня вывел телефонный звонок. Я оставляю тарелку на тумбочке около ее спальни, и на носочках бегу в свою комнату, которая когда-то станет чужой. Будет ли впускать меня отец? Успею ли я забрать все свои вещи… — Ал…ло — зевая, сонный и хриплый приветствует меня Пятифан. — Алло, привет, Ром! — невольно начинаю улыбаться, поглядывая на приоткрытую мамину дверь. — Как ты там? — слышу журчание воды. — Нормально, а у вас там что? — отпиваю из бокала, медленно спускаясь по ступенькам. Изящно провожу указательным пальцем по каменным выпуклостям на стене, представляя себя героиней мелодрамы. — Та ниче, скукотища, — парень резко начинает смеяться. — Бабурин тут про тебя спрашивает постоянно, — я чуть не подавилась напитком, наклоняясь с перил. Оскорбляя, он еще смеет в мое отсутствие что-то спрашивать? Не перестаю им удивляться. Минут 20 я слушала про всех, кого Рома побил бы, как ему нравится Полина, и как он уже успел соскучиться по нашему курению после школы… Навевает некая ностальгия. Я боялась курить дома, ведь не знала, как мамин и без того ослабший организм отреагирует на это, в комнате стояли датчики дыма, а из дома я еще не выходила — боялась упустить, возможно, и последние минуты, которые могла провести с матерью. Неизвестность медленно высасывала все силы. Ментально было плохо уже сейчас, а ведь день — это так мало, чтобы подготовиться к тому, что могло произойти в одно мгновение! Рома предложил очень интересную идею, которую я не могла не поддержать. Я накинула свитер, меховые тапочки и выбежала на заснеженный двор. Кусты маминых роз были бережно окутаны инием, а красные, опавшие лепестки горели на снегу. Заледеневшая альпийская горка искрилась, и если прислушаться, то можно было уловить легкий треск. Я завела руку назад, и со всей силы запустила бокал, на дне полный алкоголя, в белый каменный забор. Бордовая капельная дорожка вела к воротам, которую я, вместе с осколками, запорошила снегом. Красная жидкость леденела, медленно стекая по поверхности. По ту сторону трубки я услышала звуки восторга и громкие хлопки. Мы одновременно закурили.

***

Антон, так неохотно прощавшийся со мной, все не звонил. Про Полину я и думать перестала, ведь звонок от Петрова, считай, был бы сразу двумя зайцами. Ну раз ему совсем не интересно… То и хер с ним! К вечеру маме стабильно становилось хуже. Когда она покидала комнату в компании брата, я старалась поменять потное постельное, проветрить комнату и вообще навести там порядок. Взбивала для нее подушки и приносила любимый чай по первому же звоночку. Мамина улыбка как услада для души. От нее становилось очень тепло, и во мне просыпалась надежда. Она долго принимала душ, ее приемы пищи сократились, но времени занимали не меньше. Глотать у мамы получалось с трудом, и я всегда отворачивалась, лишь бы не видеть ее мучений. Она уже не смеялась, хотя и пыталась выглядеть бодрой. Ей это много стоило… По ночам мы с Максимом сидели на кухне, он видел как я устаю, да и сам уставал не меньше. Мамина болезнь сплотила, хотя лучше бы этого вообще не случалось! Я была готова отказаться от брата, интерес которого я вызывала лишь потому, что делила с ним один дом, лишь бы мама была здорова. Думаю, лучшим исходом будет ее выздоровление. Интересно, насколько тяжело отцу?

***

Спустя неделю перестал звонить и Рома. На сообщения не отвечал, трубку не брал — полностью пропал с радаров, а Бяша отвечал обычное «не знаю» на вопросы, почему его друг так себя ведёт. Я была на изводе. Каждый день проходил как на иголках. Я не успевала есть сама, следя за мамой. Моя комната пропахла перегаром и табаком. Я забывала, какого это — следить за собой. Кажется, для меня уже даже не светило солнце, я стала такой же болезненно бледной и с синяками под глазами, лишь вечерние прогулки не давали мне забыть ощущение полных свежего воздуха легких. Дышать дома было больно. Я чувствовала вину за то, что была здорова. В один из мрачных дней, когда я строила крепость из пустых пачек сигарет, и ждала, пока зазвенят часы — спящей маме пора принять таблетки, я услышала крик. Максим забежал за мной в комнату, и мы оба бросились в мамину комнату, откуда, собственно и кричали. За пронзительным криком последовала тишина, которая напугала не меньше. Она неожиданно закричала, так же, как и неожиданно замолчала. Пятница, по совместительству мой последний день перед отъездом, ровно три недели, как я вернулась в родительский дом. Я стою на коленях, на них лежит родная голова. Мама умерла у меня на руках в 14:31. Внутри резко стало очень пусто. Истошный крик заполнил весь дом. Весь мир в миг остановился. Все мое внутреннее я рухнуло. Воздуха перестало хватать, руки начали трястись. В горле собрался неприятный ком, который пытался вырваться, но все слова вылетели из головы. Я мотала головой в немом крике, захлёбываясь слюной. Пелена из слез стояла перед глазами, и я ее больше не видела. Сморю на, кажется, пустую стену. Теперь я не знаю о чем буду переживать и как буду жить дальше. Кто, если не она, теперь ласково назовет меня «Лерочка», будя с завтраком в постель? Кого теперь я буду называть мамой…? Не понимаю, что я ощущала. Пустоту? А что сейчас ощущает она? Мое сердце разрывается! Я обмякаю в руках брата, дергаясь в истерике. Заикаюсь, когда он помогает мне попить, держа вместе со мной стакан. Чувствую, как по стенкам горла медленно спускается горькая таблетка, крошки которой слизываю с губ. Мы не разговариваем, но я чувствую как колотиться его сердце. Кадык подрагивает, и что-то теплое катиться по моей шее. Соленые, горькие слезы, такие же как и мои. Стена безразличия меду нами в момент рухнула. Теперь нас объединяет одно горе. Меня попустило спустя десять минут.

***

На похороны я решила не оставаться. Не думаю, что увидев маму еще раз, мне станет легче. Мне нечего сказать… Скупо целую брата в щеку, и он открывает для меня пассажирскую дверь. — Может, останешься? — брат гладит меня по голове, смотря красными глазами. — Прости, но нет. Мне лучше там, — я не смотрю на брата, а лишь с горечью выдыхаю, переводя взгляд на окна моей комнаты. Помню, как мама махала оттуда, когда я шла со школы. Теперь она не спросит, как прошел мой день и что я узнала нового… Больше не поинтересуется, не дружу ли я с каким-нибудь мальчиком, и какие у меня отметки по математике. Мы едем молча, а я все еще в трансе разглядываю носы ботинок. Пусть у меня уже не осталось слез, руки трясутся, а глаза опухли, я никак не могу представить ее холодное тело… Говорят, самое симметричное лицо у покойников? Интересно, осталась ли она такой, какой я ее запомнила.

***

Знакомая серая крыша появляется в поле зрения. Ну, здравствуй, дом. Чемоданы оказываются закинуты за порог, но сама я не прохожу. Утираю платком нос, выбегаю за калитку, несясь по лесу.

***

Неловко стучу в чужую дверь, плотнее укутываясь в пальто. Ноги дрожат от волнения, а я думаю, как бы не потерять самообладание, и не разрыдаться прямо тут. — Кто там? — на порог выходит парень, по голосу которого я невыносимо скучала. — Ром, ты можешь объяснить, что происходит? — переминаюсь с ноги на ногу. — Ты трубку даже не берёшь. — Нет. Я не хочу иметь с тобой ничего общего.