После дождя

Чувствую, как что-то разрушается внутри. Казалось, я и так пуста, куда ещё более? А то могло быть… Частички той зародившейся надежды выскребывали чайной ложечкой. — Что? — тихо переспрашиваю, надеясь, что ослышалась. — Ты о чем, Рома? — Тимофеева, — Рома раздражённо вздыхает. — я всё сказал. — Ты, блять, можешь объяснить почему? — губа дрогнула, я услышала, как сзади упала и с треском разбилась сосулька. Наверное, совсем недавно я ощущала себя ровным счетом так же. Дни сменялись, а легче не становилось. Каждое утро я была болезненна и разбита, открывая глаза не понимала, почему все еще здесь. Разве, я чем-то заслужила? Думаю, мне стоило заботиться о маме, а сейчас…? За кого мне взять ответственность сейчас и забыть все те ужасы? Хотя бы не на долго. Может, отсутствие кого-то в моей жизни заставляло искать что-то? — А надо? — безразличие в его тоне вводит в ступор. — Рома, — пытаюсь подойти ближе, но Пятифан только делает несколько шагов назад, с презрением глядя то мне в глаза, то на мои ботинки. — я же ничего не сделала… — Ты знала, — он смотрит наверх, сжимая кулаки. — Ты знала, как мне нравится Полина. — И что? — Блять… — он инстинктивно ищет пачку сигарет в кармане. — ты, блять, знала, как сильно мне нравится Полина! — пауза, во время которой он зубами придерживает сигарету, поджигая никотиновый кончик. — И что Антону она нравится тоже знала. И я знаю, что ты работала «на два фронта». — Ты сейчас серьёзно? — я в недоумении попятилась назад, мотая головой. — Ты реально хочешь перестать со мной общаться из-за этой хуйни? — Да на это похуй, — на отвали отвечает Пятифан, расслабленно выдыхая дым. — Я уверен, нет, я знаю, что ты рассказывала ей какое я чмо, — я не понимаю, о чем он говорит. А главное, кто ему это сказал. Спустя какое-то мгновенье я открываю рот, желая возразить, но Рома перебивает меня так, будто долго ждал, но так и не дождался ответа. — Да, блять, сама подумай, — он активно жестикулирует, скидывая пепел легким постукиванием указательного пальца. — Тоха — твой лучший друг, а я так, чисто покурить перед школой. И как бы мне на это абсолютно всё равно, я понимаю, что ты будешь нахваливать его перед Полиной, но оскорбления в мой адрес никогда не прощаются, — он тушит бычок о снег на карнизе. — Была бы ты пацаном — я бы на тебе живого места не оставил, — выплёвывает он мне прямо в лицо, и я уже не знаю, как оправдать себя. За что он так жесток со мной и почему верит глупостям? Я ведь… Я ведь даже перед самой собой восхваляю его, что уж говорить о других! Антон, наверняка, бывает уставал слушать о нем, и это он смеет говорит мне, что я лицемерка, хотя сам игнорировал меня неделями, пока мне было плохо? Уверена, что потеря авторитета у подружки несравнима с тем, что потеряла я. Кажется, он обесценил все мои проблемы. Обесценил всю меня, выставляя абсолютно ни с чем за порог. И это тот Рома, который мог с легкостью поведать мне о своих романах? — Рома, ты издеваешься? — больно произносить его имя дрожащим голосом, когда он сам меня до такого довел. Пятифан довёл меня до слез… Когда-то это должно было случиться. Ведь разве дружба с хулиганом, с влюбленным парнем, могла привести к чему-то иному? Но главный вопрос так и остался в подвешенном состоянии: — Кто тебя так накрутил? Я этого правда не делала, да у той же Полины спроси! — все еще оправдываюсь я, смотря в полные злобы глаза. Может, он даже не задумывается над тем, что я ему говорю. Тот Рома поверил бы. Порой он казался мне смышленым, но разве мог такой человек поверить сплетням? Я где-то оступилась, камни, отлетевшие от возвышения, растворились в пропасти. — Семён сказал, что слышал, — что он мог слышать?! Как же неприятно говорить правду, унижаться перед человеком, который даже не хочет верить! — Мне вполне достаточно. — И ты ему поверил? — горечь обиды сменяется разочарованием. Я больше не плачу, больше не хочу заставлять его верить, ведь каждый верен тому, что считает правильным. Сейчас я –неправильная. — Он никогда меня не подводил. Поэтому да, поверил, — Рома разворачивается, чтобы захлопнуть дверь, но резко притормаживает. Начинает говорить, даже не смотря на меня. — А, и да, у тебя нет и не было ни малейшего шанса. — Ты о чем…? — тянусь к ручке двери, но в последний момент обрываю себя. Я буду об этом жалеть. Не представляю, на сколько в его глазах я теперь жалкая. На сколько в моих глазах теперь жалок Семен, посмевший встать между нами. — О твоей влюблённости Бабурин мне тоже рассказал, — он фыркает с отвращением. — Рыдала бы втихую на мою фотку — всё было бы по-другому, но ты решила обосрать мою личную жизнь. Съебывай отсюда и никогда ко мне не подходи. Я никогда, ты слышишь, никогда на тебя не посмотрю. Передо мною захлопывается дверь, и я думаю, упасть на колени, или пнуть дверь, представляя перед собой… Да кого угодно! Полину, Рому, Семена, всех, кто был замешан в этом. Не винила я только себя, разве была не права?

***

Я не помню как дошла домой, и сколько длились метания по лесу. Слезы омывали щеки, и сколько бы я их не утирала, они не переставая текли. Проснувшись утром с сухими глазами, первое, что я сделала — закапала лекарство. Тогда, ночью, я думала, что скорее получу обезвоживание, чем буду в силах прекратить истерику. На утро мне казалось, что слез не осталось. Что я смогу продолжить выплакиванье горя чуть позже, может, совсем бы отошла. А сейчас я не знаю, сколько еще раз ошибусь. Рома отвернулся от меня… Хочется это заесть, запить и выплакать. От потупившего сознание мороза, я чувствую себя в трансе. Наверное, утром ничего и не вспомню. Меня тянет к бутылке, и еще не успев открыть мини-бар, я ощущаю тепло, разливающееся по телу, сопровождающееся горечью напитка. — Алло? — Антон? Слу-у-ушай, — сонно тру глаза. — не хочешь ко мне в гости зайти? — Ты пила? — я буквально чувствую, с каким осуждением Петров посмотрел бы на меня. Даже родители так не беспокоились. — Что? Я? Не-е-ет, ты что, — заливаюсь смехом. — не-ет, со-о-овсем нет, — моя речь невнятная, а из-за поступающего веселья я смеюсь через слово. — Пять минут и буду, — не успеваю поцеловать динамик телефона, как собеседник сбрасывает. На меня опять нахлынула грусть. Я пью из горла, смешиваю алкоголь в немыслимых порциях, и, возможно, что-то совершенно несочитающееся попадает в организм. Ловко, несмотря на опьянение, спрыгиваю со столешницы, оббегая все предметы по пути, пока Антон настойчиво трезвонит. Не медля, ведь в таком состоянии я бесстрашная, и даже не зная кто за дверью, открываю гостю. Буквально валюсь в его объятья, вытирая мокрое лицо о его плечо. Щеки жжёт, а скулы сводит. Куртка Петрова пахнет молочной кашей и морозом. — Эй, Лерочка… — Антон гладит меня по голове, старательно снимая одной рукой ботинок. — Что случилось? — Мвфмф… — бурчу в куртку. — мкрфамиат, — Петров отстраняется, все еще придерживая меня за плечи. Я, сквозь слезы, улыбаюсь. — Я ничего не понял, давай еще раз, — рукавом свитера он вытирает моё лицо, наклоняя из одного бока в другой. От его рук пахнет детским кремом, а свитер колется! Антон отказывается от выпивки, на что я обиженно цокаю, демонстративно отпивая из бутылки ещё пару глотков. Когда перед глазами начинает двоиться, хватаюсь за голову, падая на диван около Петрова. — Рассказывай, — он обнимает меня, поглаживая по плечу. И я просто позорно разрыдалась. Не знаю, что из долгого, сопливого монолога понял Антон, но мне точно стало легче. Я рассказала о маме, которую после потери захотелось увидеть еще больше. Я хотела держать ее за руку, и даже если бы пришлось умереть, мы бы сделали это вместе. Не стань меня в тот день, я бы не была отвергнута другом. Я бы ненавидела этот мир чуть меньше. Выплакала переживания на счет Ромы, потому что он мне не верил! Я даже сейчас доказывала только угукающему Антону свою правоту, и так как Петров казался мне в разы мудрее Пятифана, то я могла сделать выводы. Антон не осудил меня, хотя начала я рассказ с точки зрения Ромы. Он хотя бы старался верить. Не перебивал, но косо посматривал каждый раз, когда я тянулась к бокалу. — Какой же пиздец, — подытожил всё тремя словами Антон, когда я кивнула в знак того, что рассказ окончен. — но, Лер, — он берёт меня за руку. — ты же понимаешь, что вот так выпивать — не выход? — соглашаюсь, потому что другого варианта нет. Я устала переживать в принципе, а тут ещё думать, что за меня волнуется и Антон? Проще было разбить все бутылки, вылить содержимое и перемолоть в пыль осколки. Мы молчали, но тишина в его компании была комфортнее любых разговоров. Петров стал аккуратно отбивать пяткой ритм, а я начала напевать мелодию. Мы, даже не сговариваясь, понимали друг друга. Давясь завистью Полине, я уснула на парне.

***

Случайно взглянув на число, понимаю, что не появлялась в школе больше недели. Без сигарет было тяжко, так что не будь той причины, я бы безвылазно сидела дома. Странно, что деньги продолжали поступать на счет даже после того… Что случилось дома. Потерю матери я уже не воспринимаю в штыки. Ее не вернешь, и когда-то пришлось бы смириться. Но опустошённость не уходила. Теперь она — мой постоянный спутник, и причина всех срывов: вновь изрезаю бедра, и рассматривая тонкие, затянувшиеся корочкой раны, прикидываю, через сколько на них живого места не останется, чтобы я, наконец, перестала это делать. Пока есть на чём и чем это будет невозможно. В продуктовом я была уже как своя, и продавали все без вопросов. Я не просыхала ни дня. Заедала стресс горьким шоколадом с водкой и грецкими орехами, после которых температура скакала от 37 до 39,5. Я быстро закидывалась таблетками, вырубаясь на пару часов, а то и до утра.

***

В какой-то момент, когда на глаза мне попалась статья о наркологических лечебницах, я задумалась, а имею ли я проблемы с алкоголем? Смогу вот так взять и отказаться… Стоило продолжить жить дальше. Решила взяться за голову, вернулась в школу. Все смотрели на меня с подозрением после долгого отсутствия. Учительница налетела за то, что как я, не предупредив тогда, и сейчас придя без справки, вообще смею заявляться в учебное заведение, будто это имело какое-то значение. Я устало отмахиваюсь, уверяя, что справка будет. «Хах, да, будет, разве что только из морга» — мысленно усмехаюсь я, и меня, наконец, пускают в класс. — Ну как ты, куколка?