После дождя

— Ну же, ку-у-уколка, — Бабурин противно растягивает ненавистное мною «куколка», делая паузы на каждом слоге. — ты чего замолчала? Кажется, эту ласковую форму обращения я буду ненавидеть всегда, начиная с сегодняшнего дня. Раньше, это было терпимо, я надеялась, что Семен отступит, поймет, что ничего не добьется, но он такой приставучий! А уж разъяснив вчера ситуацию с Ромой, я не хочу его видеть. Не хочу слышать ни одного, ни другого. С первым проблем не будет, он сам тот еще обиженка, а вот со вторым… От него вообще возможно избавиться? Или даже в случае убийства он будет мне сниться? Тогда жизнь уже никогда не перестанет быть кошмаром, только сейчас он на Яву. — Съебись отсюда нахуй, — превозмогаю обиду, чтобы посмотреть ему в глаза. Ох, как бы хотелось заглянуть в его черствую душонку и разузнать мотивы. От чего он отталкивается и почему именно я? — Ты чего, блядь, — одноклассник хватает меня за лицо, не давая отвернуться. — забыла, с кем базаришь, шлюха? Я бью его по руке, стараясь высвободиться из кепкой хватки толстых пальцев. Замечаю грязь под его нестриженными ногтями. Ну неужели можно быть настолько омерзительным? Ведь это обычная гигиена… — Бабурин, свинти отсюда, это мое место, — знакомый шепелявый голос дает возможность выдохнуть, Семен отпускает меня, а я разминаю скулы, щупая полумесяцы на щеках. — Бяша…? — с надеждой поднимаю на него взгляд. Как же я устала. Социума мне хватило еще на неделю вперед. — Ты чё, плачешь? — Бяша отталкивает Бабурина, занимая его место, не помню, чтобы тут когда-то сидел Бяша… Он приподнимает мой подбородок, но не хватает, а лишь направляет, прижавшись тыльной стороной ладони. «Я плачу?» И стоило мне об этом задуматься, как я заметила разводы на парте. К ним добавлялись новые капли, тёмные, смешанные с тушью. Я не знаю, что ему ответить. Растерянно тереблю рюшки на юбке, начиная стучать каблуком по линолеуму. — Чё у вас, кстати, с Ромкой случилось на? А то он недовольный пиздец ходит, — Бяша пытается перевести тему. Какое-то время я молчу, а он лишь наблюдает. Единственное, что я сейчас слышу — шуршание сухих салфеток, которыми сама же промакиваю под глазами, в надежде, что макияж пострадал не так сильно. Боюсь, последствия не самого лучшего периода невозможно скрыть полностью, но постараться перерыть кремом или тёмными тенями можно. Начинаю краткий, не самый внятный пересказ. Я бы предпочла забыть его. Стереть из памяти, будь то возможным. Я упустила достаточно деликатные подробности, и на последующие вопросы отвечала максимально завуалированно, старательно обдумывая каждое слово. Боялась допустить неточность, попасться на обмане. — Ну и пиздища на… А ты этого не делала? — спрашивает он так, будто тоже не доверяет! Ну сколько можно?! — Да нет, конечно, — оскорблённо смотрю на него, вытирая последние слезы. Сколько не рассказывай — легче не становится. Может, только чуть-чуть и только на некоторое время. — А он мне не верит! Что делать? — не знаю, что он мог бы мне посоветовать… Ведь Рома такой Рома, и если он даже мне, той, которая, как я думала, приходилась ему довольно близкой подругой говорит, что использовала его ради «покурить за гаражами», то могут ли слова изменить мнение? Если сам того не захочет, а он ясно дал понять, что не в ближайшее время точно. — Ну, а он тебе нравится на? — вопрос выбивает из колеи. К чему это вообще? Бяша заинтересованно смотрит на меня, подперев голову рукой. — А тебе всё скажи! — звонко, и даже не наиграно смеюсь. Впервые за долгое время это случилось не в порыве истерики. Мой настоящий, искренний смех даже для меня самой теперь звучит по чужому. — Не знаю я, — вру. Знаю. Безумно нравится, до треска костей. — Ну Бабурин и гандон, конечно… — Бяша озадаченно чешет затылок, с некой жалостью глядя на меня из-под темной челки. Как много я наслушалась всех этих сожалений за последнюю неделю. Наверняка, Бяша хотел бы добавить что-то еще, по нему было видно, но прозвенел звонок, и толпы учеников начали роиться в коридорах, стараясь успеть на урок. Из-за гама в кабинете я не слышала его, показывая жестами, что не понимаю, кого он там разъебать хочет. — Доброе утро, ребята! — Лилия Павловна грациозно входит в кабинет, оглядывая приветствующих ее учеников презренным взглядом. Ее проницательные глаза, блестящие под очками, останавливаются на мне. — Валерия, я очень соболезную вашей утрате, — женщина впервые посмотрела на меня как-то ласково, с сочувствием. — Я рада, что вы снова с нами, — киваю головой, вспоминая, что должна ей несуществующую записку. Классная руководительница опускает руку, разрешая ученикам сесть. Более менее успокоившийся класс оборачивается на меня. Оборачиваются все, кроме темной вихристой макушки, во взгляде которой я нуждалась больше всех в этом мире. Он не соизволил кинуть даже мимолётный взгляд. И тут я окончательно поняла, что он больше не напишет, чтобы спросить как дела; не подойдёт, чтобы обнять; не поделится последней сигаретой… Я была бы рада даже послушать про Морозову, лишь бы рассказывал он! Вновь ощущаю себя как в первый учебный день. Сжимаюсь от количества взглядов, направленных на меня. — Так, вам что, перемены поиграться не хватило? У вас было двадцать минут, теперь настраиваемся на работу в классе. Поживее! — прикрикивает учительница на опоздавших. — Э, Лер, на, — Бяша задевает меня коленкой под партой, я, не смотря в его сторону, наклоняюсь чуть ближе. — чё за утрата? Что я не знаю? — Всё окей, забудь, — через силу улыбаюсь, пытаясь сфокусировать взгляд на доске с таблицей. — Потом как-нибудь расскажу… — киваю, в знак того, что и Бяше пора обратить на нее внимание.

***

В пятницу уроки сокращённые, перемены так же, так что время, проведенное сидя за партой, пролетело незаметно. Я поспала на истории, иногда все же делая заинтересованный вид, когда меня окликивали по фамилии. Даже перекусила в буфете, потому что организм просто молил об этом. Умылась в туалете, стараясь не замечать перешептывания, который был даже совсем не шёпотом, девочек из параллели. Одна из девиц прошла, виляя бедрами, и как бы случайно задела меня. Я пошатнулась, и вода из ладоней обрызгала все лицо. Челка и горло водолазки намокли.

***

Равнодушно глядя в ноги, выхожу на школьный двор, и рву целлофан на очередной пачке. Руки трясёт из-за боли от недавних порезов. Кто-то подбегает ко мне и громко так, привлекая внимание хохочет. — Ой, а что это у тебя с руками? Нам Семён рассказал, что ты что-то прячешь! — Катя подбегает ко мне, резко задирает рукав свободного пальто вместе с кофтой, оголяя всё, что я тщательно скрывала. Выставляя на показ мою душу, все мои переживания и потери. — Что, Ромочка отказал и ты уже с собой покончить решила? — смех больно отдаёт в виски, я жмурюсь, вырывая руку. Катя успевает надавить на запястье, недавние порезы на котором начинают кровоточить. На этот случай у меня всегда есть бинты, уже научена, так что особо не обращаю на пропитывающийся рукав пальто кровью, а пытаюсь высмотреть в насмехающейся толпе Рому. Тот смотрит на меня, и как обрадовало то, что он не смеялся. Даже не ухмылялся, или не скалился, как любит это делать. Взгляд его был полон смеси сочувствия, отвращения и ненависти, и понять, какая эмоция выражена сильнее, было просто невозможно. Не для меня, когда я увидела его таким разным… Вместе с пузырем жвачки, лопнувшим у меня прямо над ухом, пропали и все мысли. Разум на мгновение затуманился, и вот я опять тут, в этом сером мире. — А ну уйди отсюда! — ко мне подбегает Полина, закрывая своим хрупким телом от обидчиков. Катя гордо хмыкает, стараясь подражать матери, и уходит. Косички ее подскакивают после каждого шага. — Лерочка, — Морозова обнимает меня, поправляя задранный рукав. Кажется, ей даже не противно. Она не начинает расспрашивать меня о причине, а лишь скромно спрашивает: — может, погуляем? — Прости…— неловко целую подругу в щеку. — Нет настроения вообще, я домой. Полина расстроено смотрела мне вслед, ее ресницы подрагивали, а волосы красиво развивались от ветра. Я помахала ей на прощание, скрываясь в лесу. Лес, в котором нельзя знать, чего ожидать. Это то мне и нравится. Может, по чистой случайности я просто не вернусь домой? Мое черно-белое фото будет так же висеть на стенде рядом с остальными пропавшими детьми, а кто-то даже займётся поиском… Насколько бы был взволнован Рома?

***

Дома опять хватаюсь за бутылку, а после за лезвие. Меня больше не существует. Я — оболочка для пустоты, разъедающей изнутри. Медленно и мучительно. Кажется если все не прекратить, этот процесс будет длиться всю жизнь, и каждая радость будет перекрываться грустью. Больше не будет слез радости, как например в тот день, когда мне подарили щенка. Потом я уже плакала в ветеринарной клинике, после усыпления питомца. Мне было 7. Я больше никогда никого не заводила. Привести в дом легче, чем отпустить. Теперь в каждом подобном щенке я вижу её. Большие, полные резвости глаза, пушистые уши и нелепая щенячья походка. «Погибни я, про меня бы так вспоминали?» — выдыхаю табачный дым, сразу отгоняя тот рукой. Комната словно в тумане. Глубоко вдыхаю, жду, когда к чертям сожгу слизистую носа. Мысленно красным мелом перечёркиваю дни, прошедшие после смерти матери. В голове выглядит пугающе много, но визуализировав на стену, я понимаю, что прошло совсем ничего, если считать, что я могу прожить больше. Как странно ощущать, что ты пережила одного из родителей. Чувство невосполнимой потери. Я тянусь к телефону, и готова унижаться до последнего, лишь бы услышать пробивающий до мурашек голос, но чувство собственной ненужности останавливает. Как можно быть заинтересованной, но не навязчивой? Особенно когда все так резко поменялось. Звук уведомления заставляет встрепенуться. Перевожу дыхание, отдаляя момент просмотра сообщения. Надежда умирает последней, и в этот момент она умерла.

Бабурин гнида

Не забыла ещё моё обещание?) Изменено в 22:40

Ты о чём? Нахуя ты мне вообще пишешь?

22:43

Чтобы ты не забывала) 22:44

Твою морду забудешь

Просмотрено в 22:44