После дождя

Я обессилено поворачиваю голову, но мне не предоставляется возможности увидеть кто пришел — Семен сильно дергает за волосы, и я отпускаю попытки повернуться. Хоть я и не могла увидеть, слышать все еще в силах. Надеюсь, слух меня не подвел. — Рома? — глаза расширяются, где-то внутри появляется надежда, слёзы снова наворачиваются на глаза. — Ромчик, шуруй отсюда! — Бабурин, придавивший меня, оборачивается, зазывая и присвистывая. — Всё порядок, — я слышу как он улыбается, больно сжимая мою шею. — Правда же, куколка? — Н-н-нет… — хриплю из-за сдавленной трахеи. — Рома…! — в глазах начинает темнеть от страха и нехватки воздуха. — Помоги… пожалуйста, — я сказала это почти шепотом, но, казалось, что парень прочёл по губам. Пятифану потребовалась буквально секунда, чтобы сократить расстояние. Удар. Я облегченно выдыхаю от ощущения, что никто больше не давит на меня своим весом, заставляя соприкасаться с холодным, грязным бетоном. Откашливаюсь и отползаю подальше, лишь бы он снова не схватился, лишь бы не попасть под горячую руку. — Ты хули творишь?! — Семён держится за нос, я замечаю, как тонкая струйка красной жидкости катится по его лицу, большие капли падают на пол, пачкая его одежду. — Это я должен спрашивать, — Рома хватает Бабурина за шиворот. — Что ты, блять, делаешь, уебок? В изнасилование решил поиграться? — слышу, прекрасно слышу как скрипят его зубы, как он зол. — Да-да она сама виновата! — Бабурин чуть ли не плачет, обмякая под жестоким взглядом товарища. — Она меня соблазнила. — Чем же? — усмехается Рома, бросая мимолетный взгляд на меня. Кажется, он был полон жалости. Обстановка накалялась, а я, прижавшись к стенам, пахнувшими сыростью, дрожа наблюдала. Была немым зрителем всего действа. — Да ты видел как она ходит? — Семен вырывается из хватки своего противника, все ища эти жалкие оправдания. — Все эти платья, чулочки, да у тебя самого сто пудов хоть раз на неё вставал! — он переходит на крик. Думаю, то защитная реакция. Его друг, одноклассник, товарищ сейчас идёт против него, это давит так же, как и осыпающиеся потолки этого здания. Ноги перепачканы известью. Рома еще раз сурово глянул на меня, а потом откинул сумку, по-видимому, с тренировки, в другой угол. — Так я могу всё в штанах держать, — парень замахивается. — Так не надо держать! — Бабурин громко смеётся, и смех его отдаётся ужасным эхом от голых стен помещения. — Женщины, они же созданы для того, чтобы удовлетворять наши потребности, — сказал, как отрезал. — Присоединяйся, тебе понравится, — тот чуть ли не валится с ног, но начинает идти в мою сторону, разминая предплечье. А я не знаю, что делать. Снова лишь прикрываюсь руками, зажато отвернувшись к стене. Я не хочу этого видеть. — Отойди от неё нахуй, — Пятифан становится спасительной стеной между мной и насильником. — Ты забыл что ли, что она Польке про тебя наговорила? — извращенец кладет руку другу на плечо. — Она заслужила этого. И ты можешь сам исполнить роль палача, — резкий удар выбивает Бабурина из колеи. Я слышу характерный хруст и тяжелые вздохи Семена. Новые резкие звуки все заставляют сильнее прижиматься к стене. Чувствую себя ужасно беззащитной. — Никто не заслужил этого, — Рома уложил Семена, и пока тот пытался отбиться ногами, лишь создавая пыльные клубы, Пятифан надавливал на грудь, кажется, без особого усилия удерживая Бабурина. — И ты, ебучее животное, — он превращает лицо соперника в кровавое месиво. — запомнишь, что женщины — не игрушка для твоих плотских утех. Спустя несколько минут все звуки, которые меня так пугали, прекратились. Быть может, кто-то еще разговаривал, стонал или плакал, я этого не слышала. В ушах звоном отдавались омерзительные слова, сказанные Семеном, про мое тело. Теплая, чуть шершавая ладонь касается щеки, я, резко дернувшись, всхлипываю. — Успокойся, это я, — поднимаю заплаканные глаза и вижу перед собой расплывчатого человека, который буквально несколько дней назад говорил мне, что ему абсолютно плевать. От его обеспокоенного взгляда становилось спокойней, я лишь бегала глазами с него на лежащего в углу Бабурина. Парень даже не пытался разглядеть моё тело — понимал, что мне и так, мягко говоря, плохо. Он подал руку, параллельно отворачиваясь: — Не ссы, я не смотрю. Встать не получалось. Ноги почти отмерзли, а боль в подвернутой лодыжке не позволяла даже опереться на покалеченную ступню. Руки тряслись, в целом, как вся я. Кровь размазалась по лицу, тонкими струйками отпечаталась на шее, спускаясь к груди. Искусанные губы опухли, боль в, кажется, сломанном носу пульсировала. Рома мысленно плюёт на рамки приличия, вздыхая так, будто ему пришлось сделать необдуманный выбор, опускается на колени, чтобы быть со мной на одном уровне. Кидает хмурый взгляд на мою порванную кофту и без замедления снимает спортивную ветровку с себя. — Поднимай руки, — четко приказывает он, смотря точно в глаза, дабы причинять меньше дискомфорта. Потом более нежно уточняет: — Помогу надеть. Щеки краснеют, становится стыдно, но я послушно выполняю приказ, приподнимая голову, пока Пятифан застегивает замок. — П-прости… — бубню под нос, опуская взгляд. — За что? — холодный и мокрый джинс соприкасается с ободранными коленями, Рома старается аккуратно придерживать лодыжку, натягивая штанину. — Что… — зубы стучат, и я делаю продолжительные паузы, растягивая слова. — …тебе всё это увидеть пришлось… — Если ты про… — Рома цокает. — голую себя, то ты не первая женщина, которую я вижу без одежды, поэтому ничего страшного, — он смеётся и застёгивает на мне куртку, приглаживая растрепанные волосы. — А если про всю эту ситуацию — я тебе вмажу, — лицо Пятифана становится серьёзным. — Тут не за что извиняться, поняла? — заканчивает с помощью, и прикусив губу думает, что делать с обувью. — Да, прости, — шепчу я, наблюдая, как он убирает шнурки, и закидывает ботинки в сумку. — Хватит извиняться! — рявкает на меня Рома, снова подбегая. Он подхватывает под подмышку, придерживая за талию, чтобы я могла попробовать встать. Отталкиваюсь от кривых стен, пошатнувшись вперед. — Идти можешь? — я неуверенно делаю шаг и тихо шиплю от боли. — Я понял, — и вот опять не чувствую земли под ногами, только теперь это не сон — просто Рома поднял меня на руки. Я инстинктивно хватаюсь за его шею. — Не надо, я тяжелая! — голос будто прорезался. Я все еще хриплю, но откашлявшись, становиться легче. Сейчас я уже перестала ощущать чужие руки, сдавливающие дыхательные пути. Пытаюсь слезть, но тело отдает невыносимой болью, и я отпускаю попытки. — Да успокойся ты уже, неугомонная, — чуть подбрасывает меня Пятифан, стараясь найти и для себя удобную позу. Он вешает спортивную сумку на плечо, и последний раз, скалясь в сторону Бабурина, пинает в того камни. Мы спускаемся по нескольким лестницам, и здание ,наконец, начинает отдаляться.

***

Проходим по тропинке, Рома интересуется, не замёрзла ли я. Думаю, эти выводы он делает исходя из того, что меня трясёт, как осиновый лист, но дело не в морозе. Я испытываю приятный контраст между извращенным лапанием Семена и заботливыми касаниями Пятифана. Пусть он и сдавливал живот, стараясь придерживать меня на кочках, порой Рома сбавлял шаг или вообще останавливался только ради того, чтобы заглянуть мне в лицо. — Опачки, — в очередной раз останавливается он. — твое? — наклоняясь, чтобы разглядеть вещи, тычет носом ботинка на порванные пакеты. Ягодный джем растекся из разбитой банки в лужицу, пакет с сахаром лопнул, а чай в рассыпчатом виде, конечно же, рассыпался чёрными лепестками по снегу. Киваю, и мы просто идем дальше. До дома оставалась буквально десятки метров, а меня, уставшую и измотанную клонит в сон. Я клюю носом, но стараюсь пошевелить пальцами на подвергнутой ноге, чтобы боль не унималась, и я, соответственно, не могла уснуть. Рома пару раз из-за этого странно на меня косился.

***

Чужая рука что-то старательно ищет по моим карманам, а я позволяю. Слышу звон ключей, и шестеренки замка. Входная дверь распахивается, и Рома быстрее вносит меня внутрь. Он медленно выдыхает на мои руки, но я ничего не чувствую. Пятифан, даже не разуваясь, проходит в гостиную, путь до которой, видимо, выучил, оставляя грязные, хлюпающие следы на паркете. — Тебе с чем-то еще помочь? — Рома опускает меня на диван, перед тем подкладывая под спину подушку. — Не надо, спасибо… — неловко просить его о чем-то еще. Разве он мало сделал? Да я теперь ему всю жизнь должна… Семен, козлина, чтоб тебя! Пока я, прикрыв глаза, лежала, наслаждаясь теплом пледа, хоть и кончиками пальцев до сих пор ничего не ощущала, Пятифан уже сбегал на кухню, принеся графин с водой и мокрое полотенце, которым вскоре начал промакивать мое лицо. Я чувствовала, как стянувшая кожу кровь, понемногу смывалась. Теперь и поры могли дышать. — А как ты, кстати, там вообще оказался? — приоткрываю один глаз, наблюдая за сосредоточившимся Ромой. Он то и дело сводил брови, из-за чего характерная морщинка образовывалась на переносице. — С бокса шёл, — и вот опять он одарил меня этим ледяным взглядом. — К бабушке хотел зайти, она рядом с тобой живёт. — Понятно, — выдыхаю я. В воздухе повисло неловкое молчание, безумно хотелось его нарушить, но я не могла найти слов. На языке вертелись лишь благодарности, но что из них стоило произнести? — Спасибо, что помог, учитывая нашу ссору… — самый правильный, по-моему мнению, вариант. — Любой адекватный человек так сделал бы, — он заканчивает усердно тереть кровавые пятна, встравая с дивана, поправляя штаны. Я слежу за его действиями, ожидая подсказок. Спустя какое-то время он возвращается с кухни, уже с новой тряпкой и формой для льда. Протягивает их мне, отпивая из стакана. — К носу приложи, чтоб не так сильно опух. Тем более, я тебе помог как человек человеку, а не как подруге, мы всё еще в ссоре и я тебя никогда не прощу, — он безразлично смотрит в угол комнаты, а мне это заявление кажется смешным. — Да и Бабурину я в рожу не из-за тебя дал, а потому что неправильно это — так про женщин думать. — Понятно… — теперь становиться обидно. Я стараюсь не показаться жалкой, кажется, он видел слишком много. Поднимаю взгляд в потолок, сдерживая нахлынувшие чувства. — Я пойду, бабушка ждёт, — Пятифан всё так-же безразлично встаёт с места и направляется к выходу. — Не вставай, еще сильнее ногу повредишь. Я сам закрою, ключ в школе отдам, — и после этого хлопает дверью. Все самые обидные чувства накрывают с головой, я кричу в подушку, бью по подлокотнику, отшвыривая лед в стену. Обессиленно откидываюсь назад, чтобы принять на диване горизонтальное положение, даже не думаю про то, чтобы раздеться. У меня жар, ветровка прилипла к телу, шурша после каждого движения. Сил нет от слова совсем, хочется просто плакать. Слёзы катятся по щекам, от собственной беспомощности становится еще хуже. Наверное, так омерзительно я не чувствовала себя никогда. Превозмогая обиду и боль в ноге пытаюсь подняться, опираюсь на первые попавшиеся предметы и буквально заползаю на второй этаж, чтобы принять душ и смыть остатки тяжелого дня. Это будет не так просто, ведь чтобы окончательно избавиться от этого чувства, нужно содрать всю кожу. Расцарапать до мяса те места, к которым он посмел прикоснуться. Разорвать сухожилия и все мышцы, которые меня не держат. Раздробить кости, чтобы больше ничего не чувствовать. Чтобы больше никогда не выходить в этот гадкий мир. На экране высвечивается новое сообщение. Первое, за несколько недель.

Рома

Кофту себе можешь оставить. 19:57

Уверен?

19:57

Абсолютно. 20:00

Поняла, ладно, спасибо.

20:01

Из головы совсем вылетело, что я не в своей одежде. Снимаю ветровку, бережно сворачивая её. Глупо улыбаюсь в пустоту, улавливая нотки мужского одеколона, табака и пота. — Пиздец, всё-таки влюбилась… — истерический смешок заставляет скривиться от боли.