После дождя

Утро началось тяжело. Проснулась я с горящими щеками и ощущением, что кровать промокла насквозь. Прикосновения к горячим векам были болезненными, а парочку капилляров в глазах лопнули. Всё тело ломило от боли, сухой кашель отдавал в голову. В комнате было невыносимо душно, а нос заложен. Еле дотянулась до резинки, которая всегда лежала на прикроватной тумбочке, и прибрав спутавшиеся, грязные волосы, я стерла пот со лба, наматывая прилипшие к нему пряди на палец. Стоило только приподняться на кровати, как спину защемило. Я прикусила губу, прокусывая образовавшуюся за ночь корочку. В горле пересохло, на языке ощущался налет, который я попыталась убрать зубами. Было ощущение, что слюновыделение на ночь прекратилось. Думала, не доберусь до первого этажа вообще. Взгляд вниз — все плывёт, голова кружится. Смотря под ноги, я замечала, как лестница меняет свое направление, и прежде чем опереться на очередную ступеньку, приходилось хорошенько сосредоточиться, лишь бы не шагнуть мимо. Не хватало мне еще сломанной ноги для прелести всей картины. Мертвой хваткой я держалась за перила, да так сильно, что, наконец, спустившись и разжав пальцы, ощутила неприятное покалывание, и боль в суставах. Пока искала на кухне градусник, метаясь из угла в угол, выпила три стакана воды. Пусть глотать и было больно, кипяченая вода сейчас была самым ужасным вариантом. Обычно, от жажды лучше всего помогает холодная, прямиком из-под крана. Пульсирующие гланды онемели. — Ну и пиздец… — шепчу под нос, поворачивая градусник в руках, чтобы увидеть до какой отметки поднялась ртуть. — 38.4, просто замечательно! — истерический смешок вырывается из груди, но тут же прерывается кашлем. Покачиваюсь сидя на столе, стараясь удержать равновесие. Подхожу к зеркалу, даже не представляя, что в нем могу увидеть. Краем глаза я замечала кривое отражение в посуде, и оно уже не радовало… Смотрю в зеркало и не узнаю себя. Тушь, которую я вчера не смыла, осыпалась комочками, придавая синякам под глазами ещё более тёмные оттенки. Красные от жара щеки в ссадинах, а лоб усыпан высыпаниями. Губы подрагивают, и я совсем невесомо прикасаюсь к опухшей нижней губе. От прикосновений, даже таких секундных, кожу начинает щипать, а подушечка пальца липнет к лопнувшим трещинам. Гляжу на опухшую себя. Выгляжу отвратно… Дышать через нос было больно — явно сломан, а лед, который Рома дал вчера, не помог снять даже легкие припухлости. Хотя, возможно, не приложи я его вчера, сейчас выглядела бы в разы хуже. Подойдя к зеркалу ближе, рассматриваю порванную мочку уха, и не вижу одной серьги. Прикрываю рот рукой, стараясь не задевать лицо, и с отвращением отворачиваюсь от себя. Кажется, на синих местах до сих пор ощущаю его прикосновения… Хочется вылезти из кожи вон. Слух ни с того, ни с сего улавливает до невозможности громкое тиканье часов, и я обращаю на них свое внимание. Стрелки подходят к часу дня. — Твою мать, Полина! — я громко вздыхаю, точно мне предстоит неприятное путешествие на второй этаж за телефоном. Я могла бы набрать на домашний, но, к сожалению, его я не знала. Пару раз спотыкаюсь о ступеньки, будто вырастающие на пути, бьюсь мизинцем о дверной косяк, но все-таки прибегаю в комнату почти целая. Сведя брови к переносице, что далось мне с некоторыми усилиями, я пытаюсь вспомнить, где оставила телефон… «Кажется, после Роминого сообщения я оставила его…» — дабы увериться в своей догадке, поднимаю подушку, откидывая ту назад. На экране высвечиваются три пропущенных от Морозовой. Только тянусь до кнопки перезвонить, как телефон опять начинает вибрировать в руках. После последнего пропущенного вызова не прошло и минуты. — Алло, привет… — по привычке тянусь к носу, но шиплю от боли — Привет! — после резвого приветствия последовало обеспокоенное: — а что случилось? Ты чего не отвечала так долго, Лер? — Да нет, ничего серьёзного… У меня температура, вчера пиздец произошёл и меня явно продуло. — А температура какая? Высокая? — Тридцать восемь и четыре, — не зная, чем занять руки, придерживаю телефон плечом, а на освободившейся руке начинаю медленно отрывать заусенцы. — Ого… — задумчиво тянет Полина. — Ну, я все равно приду, если ты, конечно, не против, — героически произносит она и зевает. — Что-нибудь сладенькое возьму, и расскажешь, что же у тебя такого произошло. — Жду, — бросаю трубку, собираясь откинуть телефон обратно на кровать, но взгляд цепляется за все еще открытый чат. Переслушиваю запись автоответчика, где бухущий Пятифан угрожает мне, что если я не возьму трубку, он больше никогда не станет мне даже предлагать сигарету. Что больше не поделиться спичками и не прикроет в школе. Что я ему больше не подруга, и что он больше никогда не станет защищать меня перед Бабуриным. После этого он звонко смеется до слез, и называет меня «Лерка». Я глупо улыбаюсь, понимая, что это последний раз, когда он вообще назвал меня по имени. И, наверняка, избавляться от проблем, с которыми я должна разбираться сама, он больше не будет. Никогда не протянет руку помощи, после проигранного раунда в снежки, и больше никогда в меня не прилетит скомканная бумажка с посланием по типу: «сгоняем на переменке в столовую, жрать хочу пиздос», и я не буду озадаченно смотреть на него, не понимая корявого почерка… Кидаю телефон на пол, резко открывая дверцы шкафа. Хочу скрыть всю мерзость на теле. Даже будучи одетой я ощущаю себя голой и загнанной в тот угол. Не хочу, чтобы Полина заметила лишнего. Вешаю на согнутое предплечье пижамные штаны и хлопковую футболку с длинными рукавами. Скомканные напульсники кладу на кучу вещей в руках, туда же закидываю высокие, теплые носки. — Надо в душ… — тихо озвучиваю мысли, понимая, что надо привести себя в порядок. Хромая захожу в ванную. Снимаю с себя потную пижаму, задерживая взгляд в отражении зеркала. Смотреть на выпирающие ребра не было никакого удовольствия, мне было жаль себя. На шее синяки от удушенья, а чуть ниже, на груди, красуются яркие полосы — контуры отпечатка его рук. Поворачиваюсь боком и в глаза бросается большой сине-фиолетово-желтый синяк на бедре. Второе же было только поцарапано. На ладонях и коленках прошоркана кожа.

***

Полина, жалуясь на суровую зимнюю непогоду, заходит в дом, закрывая дверь на защелку. Когда она разворачивается, чтобы вручить пакет, ее глаза замирают. Интересно, она вообще дышала? Ее руки слабеют, и пакет падает на пол. Слышу, как помялась упаковка… Печенья? Морозова, суетливо скидывая пуховик, подходит ко мне, и, кажется, ей хотелось обнять меня, но она поняла, что и без этого кости хрустят. — Лерочка… Боже ты мой, это ты как так умудрилась? — охает она, перебирая пальцы на моей руке. — Давай, Поль, проходи, — махаю головой в комнату. — все узнаешь. Полина не дает забрать мне пакет, настаивая на помощи. Не дает она мне и сделать чай на кухне, говорит, чтобы сидела и отдыхала. Девушка не мучает вопросами, а лишь терпеливо ждет, когда я буду готова к рассказу. Пока она решала, что лучше выпить: чая или валерьянки, я прокралась к раковине, чтобы хотя бы протереть стол. Замечаю на подоконнике формочку для льда с уже растаявшими кубиками. Когда Полина садится за стол, прибирая густые волосы в высокий хвост, я набираю побольше воздуха в легкие и начинаю рассказ. Морозова не перебивала. Она внимательно слушала, даже не отводя от меня взгляда, лишь иногда делая маленькие глотки уже остывшего чая. Меня пробивало на слезы, казалось, что вот-вот стошнит. Я заметила, что бью по ножке стола лишь тогда, когда Полина начала успокаивающе поглаживать мое колено. А Морозова говорила, что плакать можно. Она говорила, что даже нужно. Уверяла, что пережив такое, нельзя рассказывать без эмоций. Я молодец, что решилась на рассказ, ведь многие молчат. Думают, что были не жертвами, я же обвиняла его во всех грехах Божьих. Полина кивала, и ни разу не сказала слова против. — Какой же… Какая он сволочь! Лера, да такие не достойны жизни! — Полина ритмично бьёт по дну уже пустой чашки, пытаясь хоть немного прийти в себя. — Милая, мне так жаль, что тебе пришлось такое пережить… — она прижимает меня к себе, гладит голову, аккуратно перебирая мои тёмные локоны. Обводит пальцем разбитую часть макушки, как бы оповещая меня о ней. Я запрокидываю голову, смотря ей в глаза. Такие глубокие… Пусть они и выглядели как бушующее море во время шторма, их вид успокаивал. Мои же глаза блестели от слез, но Полина продолжала скромно улыбаться. Опять надрываю горло кашлем. Боюсь увидеть вылетающие изо рта красные капли. Тошнота засела глубоко в горле, не давая вздохнуть. — Мне как-то совсем нехорошо… — пошатываюсь, хватаюсь за угол стола, в попытке удержать равновесие. В глазах медленно темнеет, кажется, я засыпаю.

***

Чувствую, что стремительно падаю, и вскрикнув, резко поднимаюсь с кровати. В ушах звенит, а прочищенные дыхательные пути улавливают запах спирта. Я слышу хруст ампул, и шелест стерильных упаковок шприца. В панике оглядываюсь, быстро моргая, чтобы привести зрение в норму. Хочу уже дернуть рукой, но понимаю, что в вену введена капельница. Теплая рука в белой перчатке легко надавливает на мое плечо, пытаясь уложить обратно. — Валерия, не переживайте, — пожилая женщина протягивает мне стакан воды, придерживая за спину. — вы в больнице, всё хорошо, — на морщинистый лоб натянута медсестринская шапочка, а белый халат хорошо выглажен. От нее пахнет не цветочными духами, а антибиотиками и антисептиком. Ярко-розовая помада плешивила на ее губах. — В больнице…? — давлюсь водой. — Что я тут забыла? — произошедшее никак не хочет восстанавливаться в хронологической последовательности, я погружаюсь в самые чертоги создания, но ничего не могу вспомнить. — Бессмертная дама! — женский смех вырывает меня из размышлений. Я оборачиваюсь, замечая второго врача. Женщина держит в руках планшет и что-то записывает на прикрепленные к нему бумаги. Она ещё раз уточняет некоторые мои данные, и щелкнув ручкой, садиться на стул около моей койки. — Дорогая, у тебя воспаление лёгких и нос сломан, — врач устало вздыхает, и выражение ее лица становиться серьёзным. Ее тёмные кучерявые волосы выбиваются из-под колпака, а халат просвечивает синюю кофту. — Мы обязаны в таких случаях вызвать милицию, чтобы она разобралась с обстоятельствами твоей травмы. Как ты себя чувствуешь? Антибиотик действует? — я пропускаю два последних вопроса. — А это обязательно? — спрашиваю я про вызов сотрудников милиции. В таком случае пришлось бы разбираться с родителем… Снимать побои, да и рассказывать это кому-то постороннему очень не хотелось. Пусть мне и хватило воли поведать историю Полине, я знала, что она поймет. Надежда, что она встанет на мою сторону, оправдалась. — На улице скользко, холодно. Я шапку поправляла, не заметила лёд, поскользнулась и вот, — показываю пальцем на нос, придумывая оправдания на ходу. Повязки уже были наложены, и я ощущала какое-то давление на кость. — Упал-очнулся-гипс? — первая медсестра уже вышла с палаты, мы остались наедине. — Ну типа, — я залилась смехом. Заметила, что сейчас он не отдавал такой болью в груди. Кажется, что ребра опять целы, а из легких не выходит такой необходимый воздух. Женщина еще раз удостоверяется, что со мной все в порядке, и открывая дверь в палату, впускает ребят. Теперь я ощущаю только радость. Их появление слегка ошарашило. — У вас сорок пять минут на посещение, потом у больной ужин, следующий гостевой день в понедельник с девяти до двенадцати. Валерия, не перетруждайтесь. Молодые люди, не шумим, — врач погрозила пальцем, и, наконец оставила нас. Меня окружают обеспокоенные Антон и Бяша. Как жаль, что с ними нет его… — Лерка, ты чё на! — Бяша все же повышает тон, но это он от волнения. Впервые раз вижу его таким растерянным. Рядом топчется Антон, виновато поглядывая на меня. — Чё случилось вообще? — Лерочка… Тебе лучше? — к разговору подключается Антон. — Прости, что я почти с тобой не разговаривал в последнее время, такого больше не повторится, — он ласково обнимет меня, поправляя свои очки. Я сжимаю губы лишь бы сдержать болезненный стон, и не смутить Петрова. — Так, а внатуре на, — лицо Бяши становится проницательнее. — Чё с носом? Я поправляю белоснежную простынь, оглядывая комнату. Жалюзи чуть приоткрыты, здесь очень легко дышится, хоть и чувствуется хлорка. Устало перевожу взгляд на ребят, как бы спрашивая, нужна ли им эта история. Они настаивают — я рассказываю. Сейчас меня уже не так тянет на слезы, я рассказываю даже как-то монотонно, иногда отвлекаясь на проходящих мимо палаты людей. Вижу каждую тень, проходящую за дверью. — Вот уебище! — под конец рассказа Бяша вскакивает с места, чуть не опрокинув капельницу. — Он ещё легко отделался, надо было его добить на! Антон внимательно слушал тираду Бяши, иногда кривясь на некоторых оскорблениях. — А с Ромой у вас что? — думаю, на счет вчерашнего инцидента мы могли бы поговорить потом, наедине, или ему расскажет Полина. Поделиться тем, что скрыла я. Щёки заливаются румянцем и я неловко отворачиваюсь. — Да нет у нас ничего! — откидываясь назад, наблюдая за капающим, медленно поступающим в организм лекарством. — Сами знаете, что ему вообще всё равно и на кого он запал. — Да чё ты на, — Бяша бьет в плечо. — Ты ему рассказала вообще, что не пиздела на него? — Да, — смотрю вверх, пытаясь не заплакать. — Он мне не поверил. — Не ссы, — Бяша кладёт руку на плечо, успокаивая. — Я с ним перетру на. — Мне всё равно, — достаю из пачки сигарету. — Он уже взрослый мальчик, пусть делает, что хочет, — делаю максимально холодный вид. — Эй! — Тоша выбивает сигарету из рук, под громкое: «Ты ебанутый чтоли?!». — Это ты ебанутая, — он даёт мне легкий подзатыльник. — Кто курит с воспалением лёгких, еще и в больнице? — Я, — отмахиваюсь, и тянусь к упавшему сокровищу, но Бяша оказывается быстрее. — Тоха так-то прав, Лерчик, — Бяша смеётся, берет с тумбочки целую пачку и кладёт себе в карман. — Это чтоб соблазна не было. Отдыхай, — парни по очереди целуют меня в лоб и уходят. — Да у тебя свои просто закончились, говнюк! — кричу вслед, но в ответ слышу только тишину. — Бяша, блять, отдай…! — слышу их хохот и шипение медперсонала.

***

Часы, дни, недели — в больнице даже самый короткий промежуток времени тянулся невыносимо медленно. С доброжелательной медсестрой, которая утром будила меня на процедуры, мы общались чуть ли не на «ты». Она старалась по возможности отвечать на все возникающие у меня вопросы, и даже позволяла друзьям задерживаться на время дольше, чем сорок пять минут. Узнав о моих отношениях с семьей, и что та живет далеко, она стала ко мне более жалостливой. Даже поверила, что я живу со старшим братом, который сейчас уехал. По выходным носила запрещенную еду, но совсем небольшими порциями. Только благодаря ней мне позволялся шоколад с орехами и вообще любой, кроме молочного. Даже несмотря на постоянные голодовки и сладкое только во время срывов я не могла ей отказать. Женщина рассказала мне о больной дочери, из-за которой она и пошла на сестринское дело — любое другое медицинское направление было не по карману. Мне стало ее жаль, но сколько бы душераздирающих историй она мне не рассказывала, тайну повреждений на теле я не раскрывала. Все время любых расспросов и тем, касающихся побоев, я упрямо молчала, мотая головой. Ночи, проведённые в лечебном корпусе, были по-настоящему жуткими. В соседней палате лежал годовалый младенец с мамой. Ребёнок вопил посреди ночи, буквально захлёбываясь в слезах, соплях и слюне. Он не умел кашлять, не умел сам высмаркиваться и я вообще не понимала, что он делал в этом крыле. Отдельное спасибо могла сказать лишь за палату, ночную тишину которой прерывала только я тяжёлым дыханием. В коридоре мигало две вывески: «Вход» и «Запасный выход». С десяти вечера и до четырёх утра коридоры светились ультрафиолетом и кроме мучительных вздохов больных можно было уловить шепот дежурных медсестёр, возмущённо переговаривающихся между собой. В какое-то определённое время у них звенели будильники и они расходились по своим корпусам на обход. Устрашающий стук каблуков, шелест бахил, и тень, вырастающая в дверном проеме. Женщина могла сделать замечание, просто стоять и наблюдать, или подойти потрогать лоб на наличие температуры. Первую неделю я нередко просыпалась от таких визитов, но потом привыкла. Первые пару дней было страшно встать даже в туалет. Я боялась, что в какие-то моменты это было просто запрещено, ведь там тоже проветривают и проводят стерилизацию. Узорный, от штор, фонарный свет падал на кабинки. Журчащие трубы и скрипящие двери заставляли сжиматься и делать все безумно тихо. Я старалась даже не дышать, лишь бы не привлечь лишнего внимания. Стук шлепанцев, от которого замирало сердце, раздавался эхом по длинному этажу, и из комнат слышалась возня. Прошедшая мимо медсестра могла спросить все ли хорошо, а в ответ ей стоило лишь кивнуть. Каждое новое утро я зачеркивала воображаемые дни, проведённые под присмотром. Родные не звонили, а от Глав врача — Льва Николаевича я узнала, что скорую вызвала Полина. Потом, по телефону, она рассказала, что пыталась найти номер родителей, но даже приблизительно чего-то похожего не нашла. Оно и верно, мамин номер я скрыла, а отцовский у меня даже не был записан. Необходимые вещи я поручила привезти Антону, ведь больничная ночнушка слегка надоедала. Должна признаться, больница была не сельская, меня увезли в город, и даже через решетчатое окно рассвет здесь был великолепным. Чаще шепота дежурной меня будило пение синиц. Еще совсем слабые лучи солнца заставляли снег на карнизах блестеть, создавая тон настроению. Были и пасмурные дни, тогда поводов для радости становилось меньше. Я невыносимо скучала по дому. Устала от постной еды и расписания. Мне надоел вид исколотых рук и послевкусие горьких лекарств. Перед рентген кабинетом меня всегда трясло, как в первый раз. Я не хотела оголяться перед кем-то настолько чужим, но врач был мастером своего дела и выполнял необходимую для меня работу.

***

— Доброе утро, Валерия, — доктор заходит в палату. — Как вы себя чувствуете? Я замерла в ожидании. Мне могли назначить новые процедуры, из-за ухудшения состояния и кашля, который не проходил, или могли наоборот исключить некоторые, из-за улучшения здоровья. Вообще, я надеялась на выписку. Пару знакомых с таким же диагнозом уже выписали несколько дней назад, а я все считала плитки в столовой, которых, казалось, было меньше, чем проведённых дней тут. — Неплохо… — пожимаю плечами, перелистывая страницу журнала. — Уставшая правда. — Ну, усталость — нормальное состояние для вашей болезни, — женщина улыбается и с моего позволения присаживается ко мне на постель. — Я к вам с хорошими новостями. Вас завтра выписывают. Здоровью ничего не угрожает и смысла держать вас тут нет.