После дождя

— Как ты себя чувствуешь? — он говорит со мной так, словно абсолютно ничего не произошло. Такое ощущение, что для него это всё — игра. — Нормально, — отрезаю. — Ты что-то хотел? — я стараюсь не держать с ним зрительного контакта, разглядывая мягкие носки и его мокрую обувь. — Я могу войти? — Рома мнётся на месте, и было слышно, с каким трудом даётся ему каждое слово. — Зачем? — немного отхожу от двери, впуская тёмную макушку. — Я думала, что мы не общаемся, — пожимаю плечами и жду хоть какой-то реакции. Я очень долго мучила себя ожиданием. Жила все это время в неведении, и если он сейчас не разъяснит всю ситуацию… Но, кого-кого, а себя обманывать всегда сложнее всего. Я просто хочу внимания. — Блять, не начинай, — он раздражённо выдыхает, осматривая меня с ног до головы. — У тебя и так пиздец со здоровьем, а ты, мало того, что в коротких шортах в такой холод шастаешь, так еще и нервничать от скандалов собираешься, — возмущённо охаю, переграждая ему путь в дом. — А-а-а, — протягиваю, истерически посмеиваясь. — так теперь ты решил подумать о моих нервах? — активно жестикулирую руками, пытаясь выразить степень своего недовольства, паралелльно прикрываю ими бёдра, чтобы Пятифан не увидел ничего лишнего. — Ты…! Блять… — в последние дни я не владею эмоциями. Вытираю ладонью слезы, шмыгая носом. Я чувствую обдающую лицо прохладу, от солёных слез щиплет щеки, глаза кажутся сухими. Судорожно вздыхаю, пытаясь набрать воздуха, дабы продолжить. — Блять, ты вытер об меня ноги, ты сделал все гадости, которые только могли прийти в твою ебаную голову, а сейчас приходишь ко мне домой и такой: «А мне не похуй»? — Что ты несёшь? — он агрессивно снимает с себя куртку, забрасывая ее на крючок. — Я тебя, блять, спас. Если бы мне было похуй — я бы прошел мимо и забыл тот вечер, как страшный сон. Цени хоть что-то, что я для тебя делаю. — Нихуя ты для меня не делаешь, — слова сами вылетают изо рта, я невольно пытаюсь сделать как можно больнее, чтобы он понял, что я чувствовала в тот грёбаный момент. — Ты сам сказал, цитирую… — Закрой рот, — он начинает терять самообладание, но всего на миг. — Я сказал много глупостей. Не хочешь меня прощать — не надо, как-то переживу. — Знаешь что, Пятифан, — он подходит ближе, сократив расстояние между нами еще на пару шагов. Засматриваюсь на веранду позади него и убегаю на второй этаж. В спешке вскарабкавшись по лестнице, я улавливаю его мычание, он что-то крикнул в след, но услышала я лишь отдалённо. Забегаю в комнату, дверь громко бьется о стену и с хлопком закрывается. Лежавшие на столе листочки подлетают, некоторые из них левитируют на пол. В комнату я пришла лишь за одной вещью — ветровкой, из-за стирки которой уже не ощущаю мерзкого, но его запаха. Сейчас она пахнет совсем непривычно — стиральным порошком. Рукава пришлось замачивать и стирать в ручную. Засохшие капли крови я заметила не сразу и шоркала очень долго, так что если приглядеться, можно заметить, что на резинках остались расплывчатые темнее пятна, хотя на синей ткани это не так заметно. Если принюхаться, можно уловить не только аромат свежести, но и хозяйственного мыла, что было не приятней его одеколона. Приподнявшись на носочках, я закинула ее в самый дальний угол шкафа, достаю ветровку. Она была небрежно скомкана, но совсем не помялась. Вешаю на предплечье, разглаживая ткань, провожу ногтем по молнии, прислушиваясь к возне на первом этаже. Кажется, слышу скрип половиц где-то на лестнице. Он не ступил на нее, наверное, просто заглянул. Последний раз бросаю взгляд на ветровку, и злость заполняет меня. Хочется прямо сейчас взять ножницы и разрезать плащёвую ткань. Ухватившись за петельку на шее, расправляю вещь, но поглядев еще пару секунд, аккуратно сворачиваю. Не могу вспомнить, когда он носил ее… Медленно спускаюсь, то и дело поправляя капюшон. Прохожу мимо Пятифана, гордо приподняв подбородок. Не чувствую обиды, только отвращение. Эта ветровка казалась роднее, когда от нее исходило тепло. Она могла согреть лишь тогда, когда я еще питала надежды на его поддержку. Кидаю в Рому вещь. — Забери свои чертовы тряпки, — терпеливо выдерживаю несколько секунд его взгляда и отворачиваюсь. Слышу, как он шуршит тканью, явно рассматривая «подаренную» ветровку. — После тебя противно, блять, ходить по той же тропе, не то что одежду носить, — Пятифан резко замолкает, прикрывая рот ладонью. На пару секунд все останавливается. Я обдумываю брошенные слова, отказываясь в них верить. Резко дергаюсь, чтобы дать ему пощечину, но останавливаюсь в последний момент. — Уходи. Отсюда. Нахуй, — отчеканиваю каждое слово. Вижу, как растерянно он бегает стеклянными глазами по комнате, в поисках того, за что мог бы зацепиться. «Хах, интересно, так выглядела и я?» — ухожу в гостиную, оставляя его одного. Надеюсь, через минуту Ромы здесь уже не будет. Челюсть свело от обиды, крупные капли слёз катятся по щекам, лишая возможности вздохнуть. Вырываю собственные волосы, медленно спускаюсь на пол, обхватывая руками колени. Противно! Противно. Противно… Я теряю значение этого слова.

***

Рома Пятифан

— Какого хуя… — я медленно выдыхаю дым, стоя на крыльце у почти самой близкой подруги. — Какого хуя поверил этому мудаку? — более четко бормочу я, всматриваясь в затянувшееся небо. Тело сводит от холода, сжимаю до скрипа челюсть. Чувствую покалывание в кончиках пальцев, тяжело сглатывая. Ощущаю движение кадыка, боль в растянутых сухожилиях и тяжесть в груди. Стыд, обида, страх… Пиздецки боюсь потерять Тимофееву. Отчаянно пинаю столб. Звон раздаётся в ушах, а боль проходит буквально по всем нервным окончаниям. — Какой же я, блять, мудак, — смотрю на аккуратно сложенную и выглаженную ветровку, мну её в руках. Сигарета летит прямиком в снег. Тушу её носком ботинка. — Пиздец… «Когда меня научат думать, прежде чем говорить?» — кажется, это не первый раз, когда довожу ее до слез. Давно я не казался сам себе так омерзителен.

***

Лера Тимофеева Дверь снова открывается. А я, покачиваясь сидела в углу, надеялась, что больше его не увижу. Волоски на теле встали дыбом, чувствую, как сквозняк тянет по полу. «Почему ненавижу себя я, если противно ему…» Тяжелые шаги очерчивают коридор, словно думая о чём-то, приближаясь к гостиной. Даже не думаю поднимать на него взгляд. Делаю вид, что рассматриваю отросший маникюр. «Какого он вернулся?» — Вставай, — пытается привлечь к себе внимание. — Я говорю вставай! — сурово рычит он, дернув меня за руку. — Я же сказала тебе… — пересекаюсь с Ромой взглядами. На самом деле он не выглядит зло, скорее… Разочарованно? — …проваливать! — Руки поднимай, — колеблюсь пару секунд, а после послушно выполняю «приказ». Он надевает на меня свою кофту, которую десять минут назад я кинула ему в лицо. — И что ты делаешь, твою мать? — разворачиваюсь в пол оборота, пытаясь стянуть надетую вещь. Уже тянусь к молнии, и думаю, что в этот раз ветровка точно будет порвана, как Рома резко притягивает меня к себе. Опешив, я стою как вкопанная, лишь слушая жалостливый тон Пятифана. — Прости меня! Лера, прости, пожалуйста… — он чуть ли не плачет. — Я так не хотел тебя обидеть. Наконец прихожу в себя и кладу руку ему на плечо. Гордость кричала, что надо переставать все терпеть. Он заслужил и худшего, чем просто прекращения общения. Тем более, что мне все равно пришлось бы видеться с ним. Я не смогу оборвать абсолютно все связи, даже если сильно того захочу. Другая же моя сторона — влюбленная дурочка, была уверена, что стоит лишь простить. Не знаю, на сколько частно он перед кем-то так раскаивается, но сейчас я могла просто отпустить обиду. Забыть гадкие слова… Это было превыше моих сил. — Нет, — холодно отмахиваюсь от Пятифана, освобождаясь из объятий. Мне не комфортна столь близная дистанция, да и почему не противно ему? — Хочу простить, но ты опять проебешься, Пятифан, — обхватываю руками его лицо, но, задумавшись на секунду о том, как это выглядит со стороны, убираю. — Тебе стоит уйти, — отворачиваюсь, чтобы он не видел моих слёз. — Что у тебя с руками? — он резко поворачивает меня к себе, задирая рукава пижамы. — Что это, блять, такое я спрашиваю? — сердце пускает удар и замолкает. То, что сейчас сделал он — ощущается как сырой цемент заброшки в лесу. Снова предстаю перед ним обнажённой. Не хочу отвечать. — Ты ебанутая? А с ногами что? — Пятифан бесцеремонно хватает меня за ляжку, проводит пальцем по свежим порезам. Слегка пинаю его в локоть. — Это то, что тебя не касается, — иду в прихожую, снимаю с крючка чужую куртку, намекая на уход гостя. — И то, что тебя не интересовало последние пару месяцев. — Ты издеваешься надо мной, — он зло хватает куртку и выходит из дома, громко хлопнув дверью. — Не издеваюсь, а люблю… — шепчу себе под нос, убедившись, что он не услышит. — И не хочу сделать себе еще больнее, идиот.

***

Периодически задумываюсь о том, насколько истощает стресс? Выгодно ли мне такое положение? Как часто я вынуждаю думать о собственных проблемах других? Весь оставшийся вечер я провела за ничегонеделанием. И пусть Антон стабильно заносил мне задания из школы, на их выполнение я думала тратить силы в последнюю очередь. Не могу представить, сколько материала уже пропустила… Прерываю очередную истерику из-за ничего, чтобы принять жаропонижающее. Прохожу мимо зеркала даже не взглянув в него. Знаю, что ничего нового в отражении не увижу. Как давно я не ощущала себя свежо и здоро́во! Разве что только после быстрых походов в душ, и то сил еле хватало чтобы удержать мочалку. Скукожившиеся, совсем засохшие подснежники сбрасывали последние рассыпающиеся лепестки. Кто-то подливал в вазу воду. Я бы не стала этим заниматься, но и выкидывать букет не хотелось. Да и не до этого было. Рядом, на столе, замечаю неподписанный список покупок. Вяло гляжу на выключатель, и не понимаю, почему он так далеко. Зажимаю карандаш в зубах, читая записи. Освобождаю руку, отодвигаю шторы и облокачиваюсь на подоконник. Уличный фонарь слабо освещает мятый листок, и приходится прищуриваться, чтобы прочитать ранее внесенные пункты. Даже не помню, когда начала составлять его. Дни слились воедино, я не знаю какой сегодня день недели… Так и не разобравшись с непонятной буквой, отвлекаюсь на мигающие в небе спутники. Сверкающие в эту ночь звезды можно пересчитать по пальцам. Один из фонарей, граничащих с окраиной леса, потух. Левее от него была тропинка. В груди закололо. Та тропинка, по которой ему противно ходить, но сам, наверняка, пошел именно по ней. И дело было даже не в тропе, а в том, к чему она вела. Колышущиеся от ветра деревья открывали взор на разваливающееся здание. Кухонные окна — единственные во всем доме, вид которых выходит на эту часть леса. Кажется, с момента моего возвращения домой я ни разу не смотрела в них. Кто-то наворачивал круги вокруг недостройки. Я испуганно отшатнулась, выронив карандаш из рук. Быстрый взгляд на часы — 01:24. Даже соседи в такое время не выходят, так кто э́то? Человек был далеко не рослым, а дутая зимняя куртка придавала большей пышности. Потухший до этого фонать пару раз мигнул, затрещал и снова начал исправно работать. Я заметила поднимающийся снег и лицо загадочного силуэта. Увиденная физиономия потрясла меня, я, чуть было не споткнувшись о стул, быстро заморгала. Семён… Взгляд от спокойно гуляющего одноклассника, который, к слову, даже по объявлению числился пропавшим, оторвать не удавалось. Точно ли это он? Что он тут делает? Почему…? Легкая дрожь прошло по телу, когда я заметила, что Бабурин сменил направление. Если все время до этого он топтался на месте, так сейчас пошёл, пересекая тропинку, в обратную от здания сторону. А это в мою! Страх, как это и бывает, сковал меня. Понимала, что дома я в безопасности, но все же что-то тревожило. Может, мне показалось, но я заметила, что он босиком. Да и вообще из одежды на нем были только штаны и расстёгнутая куртка, которая развивалась от любого дуновения ветра. Он все еще куда-то уверено шел, пробираясь через сугробы и кусты. Траекторию менял как по щелчку, будто его кто-то звал. В один момент захотелось бросить наблюдения и позвонить кому-нибудь, сообщить о местонахождении Семёна, но меня остановил вой с улицы. Сначала я сослала это на бушующую погоду, но прислушавшись начала различать слова. Голос был искажен, и я не понимала, почему слышу его. И даже затыкание ушей не помогало, я продолжала разбирать слова песни: «Раз-два, прилети, Сова. Три-четыре-пять, время поиграть. Шесть-да-шесть…» И тут все прекратилось. Ноги перестали держать меня, когда я заметила уходящего в глубь Бабурина и огненный хвост с заснеженной кисточкой около него.

***

Обеспокоенное лицо Антона появляется буквально из ниоткуда. — Эй… — Петров трогает мой лоб, нахмуриваясь. — Ты таблетки пила вообще? И почему ты такая опухшая? Ты плакала? У тебя синяки под глазами, ты не спала всю ночь, или как? — тысяча и один вопрос вылетали изо рта парня, он не давал времени ответить хотя бы на один, потому что, по сути, вопросы были риторическими и он прекрасно знал на них ответ. Я приподнимаюсь на локтях, осматриваясь. Колени болят, голова трещит, и я не помню как дошла до кровати. Медленно киваю, отвечая на некоторые вопросы друга. Тянусь за стаканом, который обычно стоит на тумбочке или подоконнике, но не нахожу его. — Почему ты не пьешь таблетки? — Петров обеспокоенно садится рядом, протягивая чистый стакан с водой. — Они не помогают, — выдыхаю, получая несильную затрещину. — Поэтому и не помогают, потому что не пьешь их! — Антон задумчиво смотрит на меня, улыбаясь. — А как там Рома? Я видел, что он вчера к тебе заходил, вы помирились? — заговорщически спрашивает он, так надеясь услышать хорошие новости. К сожалению, из новостей у меня только ночные глюки, Ромины психи и невыносимый сушняк. — Нет. Нет, мы не помирились. А знаешь из-за кого? Из-за… Меня?