После дождя

Кажется, оставшись совсем без сил я все же задремала под утро, но сон не был спокойным. На выдохе я приподнялась с кровати, вытирая испарину на лбу. Во сне веки были будто прозрачными, и, наверное, я не спала вовсе, ведь тяжесть не проходила. Мне бы не помешал здоровый сон, но я уже так привыкла страдать, что по-другому не получится. И мучиться хотелось по всем причинам, не считая Пятифана. Не сказать, что я была особо обижена… Да, вчера это прожигало душу, но сейчас как-то отошло на второй план. Верно, для меня самой это многого не значило… Как хочется в это верить! На несколько раз мою голову, ломая хрустящую корочку лака и массируя уставшую от прически голову. Прохожусь жесткой мочалкой по всему телу, буквально раздирая спину. На ней остаются красные следы, которые после соприкосновения с горячей водой просто горят. После бессознательного залипания в шторку ванной, я почувствовала себя живее. Лёгкость стала присуща моим движениям, я смыла мерзость вчерашнего дня. Влажный воздух оседал на ресницах, а в груди возрастало возбуждение. Захотелось ощутить иней на влажных волосах, холодные капли, стекающие по позвоночнику и ледяной воздух, вдыхаемый через покрасневшее горло. Туманные сумерки манили. Пару минут я осматривала окрестности из окна, вглядывалась в дымные облака над деревьями, и сверкающие, мутные звезды. Несмотря на плотный туман небо было чистым, и лишь несколько тёмных туч изредка закрывали луну. Выходить в неизвестность одной было бы глупо, хотя неожиданная встреча с лисичкой благополучно забылась. Промокнув волосы полотенцем, я выжала кончики и прижала трубку телефона к плечу. — Алло, Лера? — знакомый голос всегда звучит тепло. — Ты что-то хотела или просто? — Не хочешь прогуляться? — с разносимым эхом выпаливаю я, не отводя взгляда от стекла. — Семь утра, — после недолгого молчания зевает она. — Хочу, но попозже. — смягчает речь. — Давай в… час? Я наверняка разбудила Полину, вот она и такая заторможенная. Неестественно растягивает слова и очень долго размышляет над ответом. — Договор. Расфокусировано наблюдаю за колыхающийся шторкой, поджимая пальцы. Не смею больше ее задерживать, ведь понимаю, что ночка выдалась веселой. Сонно плетусь на кухню, пытаясь не запутаться в штанинах пижамы, закатывая их до колен. Слои ткани пережимают бедра и шагать становится даже сложнее. Психовано стягиваю их с себя, заменяя на шорты. По ногам проходит холодок, и золотистые волоски встают дыбом. Ругаю себя за неконтролируемую агрессию, прекрасно понимая, что это не первый да и не последний раз. Задерживаюсь у зеркала и снова смотрю на собственные губы. Сердце пропускает удар от воспоминаний о Новогодней ночи… Мышцы пресса сокращаются, создавая спазмы в животе. Не хочу думать об этом. Даже в таком плане все неприятно. «Пропади пропадом, Пятифан. Да ты же просто поселился у меня в голове!» Смотрю на своё отражение ещё пару минут, а потом запускаю руку под резинку нижнего белья, не в силах держать все эти эмоции в узде. Становится невыносимо жарко и я полуоткрытыми глазами смотрю в распахнутое окно. Тут же волна наслаждения проходит по телу, хочется еще, а через мгновение противно. Противно от самой себя… Я вымыла руки с мылом.

***

— Ну, — переношу вес на левую ногу, прижимая к ней правую. — утро, можно сказать, задалось, значит день тоже должен быть хорошим. Разбиваю скорлупу яйца, выливая содержимое на шипящую сковороду. Присыпаю малым количеством приправ, а оставшуюся после всего посуду перекладываю со столешницы в раковину. Одна тарелка с грохотом рушит всю башню под ней. Есть подозрения, что она пролежит там минимум неделю из-за моего вечного: «Никуда она не убежит — потом помою». Когда яичница покрывается корочкой по краям, ловко перекладываю ее на тарелку, кладя около нее кусочки чёрного хлеба, взятого в холодильнике, с маслом. Лениво вилкой протыкаю желток, давая ему вытечь, а потом макаю хлеб. Чувствую внутри тепло, и, кажется, меня перестает тошнить. Закусываю все сахарным печеньем и, задвинув стул, иду собираться на прогулку. Крашу ресницы, размышляя, не смоет ли их снегопад; раз десять перерисовываю стрелки, потому что они никак не получаются идентичными. В который раз тру веки до красноты, пока не перестанет быть заметна разведённая около глаза грязь. На одиннадцатый раз уже конкретно плюю на идею нарисовать их ровно. Хотя появлялась идея воспользоваться линейкой и транспортиром, лишь бы результат удовлетворял. Но ведь люди же асимметричны, а значит и мои стрелки будут придерживаться этой идеологии. Да и вообще с расстояния погрешностей незаметно.

***

Мы не договорились о месте встречи, но в назначенное время я уже скрипела снегом, стараясь вспомнить примерное местоположение дома Морозовой. Несмотря на то, что живу я тут уже внушительное количество времени, запоминать улицы трудно всегда. Одинаковые старые домишки стоят в кривом ряду, этот район мне никогда не нравился. Разрисованные гаражи, сломанные крыши сараев и запах скота… Ржавые качели скрипят, карусели засыпаны снегом, и люди даже не могут донести мусорные пакеты до свалки. Отвратительное место. Стоило только увидеть табличку с улицей, которую было трудно не запомнить, я ускорила шаг, даже думая пойти в обход. Не важно, насколько это было некрасиво с моей стороны, но даже дышать там я не хотела. Наверное, тут и ветер холоднее, а ведь на улице и без того морозно. Кажется, что ледяной ветер проходит сквозь ветхие стены. Конечно, спустя какое-то время я вышла оттуда, с наслаждением вдыхая полной грудью несколько раз, что даже сейчас отдавало хриплыми вибрациями внутри. — Лерочка! — Полина машет мне рукой издалека, подбегает и целует в щёку. — А почему это ты без перчаток? — в такие моменты она похожа на мою маму. Я сама не заметила, как начала тереть руки друг об друга, в попытке согреть красные ладони. Натягиваю водолазку на пальцы. — У меня их просто нет, — целую её в ответ, пряча руки в карманы. — Хорошо, что я запасные взяла, — она запускает руку в карман куртки. — Вот как чувствовала! — Не надо. — Почему это? — озадаченно смотрит Полина, выворачивая перчатку. — Слышала выражение «сильным женщинам трусы не нужны»? — она кивает, закатывая глаза. — У меня так же с перчатками. — смеюсь, смотря в ее серьёзные глаза. — Не смешно, надевай, давай, — Морозова хватает мои руки, кладя в них явно согретые на батареи перчатки. — Ты до конца не выздоровела даже. Ладно, я все же люблю эту настойчивость в ней. Эта волшебница все больше заставляет меня восхищаться ею. Грустно лишь от того, что это медленно перерастает в зависть.

***

Как бы мы не жаловались на мороз — лес зимой был красивенный. Снег летал крупными хлопьями и постоянно падал, как специально, на самый кончик носа, после стекая по подбородку на шарф. Именно хвойный лес всегда был красивее зимой, потому что елки стоят нетронутыми и нет этих высоких голых столбов, которые в это время деревьями назвать язык не поворачивается. С их веток не переставая сыплется снег, создавая мерцающие иллюзии. Если пройти подальше, то можно заметить утренний туман, который только несколько часов был по всему поселку. Такой лес — сплошная загадка. Мы рассекали туман, ощущая его на порозовевших щеках. Эхом между деревьев разносился звон церковных колоколов

***

— Так и что Рома в итоге? — подруга отодвигает шарф в сторону, чтобы я могла её услышать. — Да ниче, — раздражённо выдыхаю дым наверх. — написал, что нажрался и это ничего не значило. — Понятно… — она звучит расстроенно. — А еще — резко останавливаюсь. — мне до сих пор интересно куда он свалил, после того, как поцеловал меня. Это вообще пиздец некрасиво с его стороны было! — Понятия не имею, — замечаю, что глазами Морозова бегает из стороны в сторону. «Она что-то скрывает?» — Не думаешь, что это было что-то важное, раз так быстро ушёл? — Кто знает. С недоверием я смотрю на Полину, которая так резко убавила тон. Обычно, когда тема заходила о Пятифане, она была более активной. Либо устала от него, либо… Ненавижу делать поспешных выводов, но доверять становится сложнее.

***

Вернулась я измотанная. Утренний энтузиазм как рукой сняло. Всю последующую дорогу я не слушала спутницу, а лишь мечтала поскорее оказаться дома. Компания Полины была мне приятна, но факты моей моральной опустошённости, недосказанности с Ромой и то, что я не до конца выздоровела, явно давали о себе знать. Чувство собственной значимости становится неприлично маленьким по сравнению со всем свалившимся. Буквально падаю на диван с бутылкой вина в руках. — Это последний раз. Уверенно обманываю себя, отпивая содержимое бокала. Кривлюсь каждый раз, как в первый. Мне противно от вкуса алкоголя, но ощущение, что больше ничего не поможет всегда превозмогало эту неприязнь. Так было, пока что есть, и страшно понимать, что будет. В очередной раз убеждаю себя, что сейчас точно нуждаюсь в этом; в том, что не пожалею после. Бесконечная череда истерик. У меня не получается всегда быть счастливой, да и не знаю, нужно ли мне это… Определенно, но я заслуживаю жалости. Могу позволить себе выглядеть столь жалкой хотя бы в своих глазах. В очередном гневном приступе пинаю закупоренную бутылку, выливая алкоголь из бокала в ванную. Еле сдерживаю себя от того, чтобы не разбить его о плитку. Очень не хочу, но раскидываю все, что мешает на пути. Неконтролируемо хлопаю дверьми, и разбиваю последние порывы злости о стены. Телевизор шипит от помех, а я с силой жму по кнопкам на пульте, в поисках музыкального канала. У меня не было причины, но найдя нужную мне телепередачу, я кинула пульт на диван, тот отскочил на пол, и отсек с батарейками разлетелся по комнате. Разумных мыслей нет, разум затмило раздражение. Дрожу, размазывая слезы и макияж по лицу. «Почему я снова пью? Почему снова появляется желание искромсать всё своё тело? Боже милостивый, как же я устала! — сплевываю в стакан. — Я такая ебанная трусиха…» В ящике снова все перевернуто, а я же клялась забыть о нем вовсе… Отчаянные стоны вырываются изо рта, я сжимаю бедро до покраснений, прикусываю губу, бьюсь об опирающую стену затылком до помутнения зрения. В ушах стоит звон, но он не схож с утренним. Кровь течёт вниз по рукам, огибая каждую складку кожи на ладони, застывая у самых кончиков пальцев. Слизываю красные бусины, некоторые стряхиваю на мокрый, скользкий кафель. Очередная сигарета оказывается зажата между зубами, я обвожу вены на руке, ногтем задевая шрам от реакции Манту. Прикидываю, насколько больно будет затушить о него сигарету. Уже не сдерживаюсь, хохоча во весь голос. «Мне не показалось?» Прислушиваюсь к тишине, закрывая кран. Кипяток перестает течь, и раковина наконец пустеет, до этого же тонкие струйки, сопровождаемые паром, стекали за ее пределами. Я специально подложила тряпку. Резко дёргаюсь от дверного звонка. С некоторым усилием мне даётся перебороть нежелание вставать из красной лужи. Просто вытираю запястье полотенцем, бросая то на пол, и бегу открывать дверь. Не особо хочется кого-то видеть. Дверь скрипит от собственной тяжести. — Рома?.. — его визита я совсем не ожидала. — Уже поздно, что ты хочешь? — держу руки за спиной. — Подожди, это что сзади? — Это тебе, — он достаёт из-за спины букет белых роз. — Ты вроде говорила как-то, что любишь их. — замечаю неуверенную робость в его движениях. — Д-да, конечно, — улыбаюсь, принимая подарок. Меня поразила его внимательность. — Ты пила? — он смотрит прямо в глаза. Я таю… — Не-е-е-ет, — снова улыбаюсь как дура. — Я таким не занима-а-а-аюсь. — наигранно оскорбляюсь я. — Я так и понял, — усмехается Пятифан. — Могу зайти? Нам надо поговорить. Ухмылка его не была долгой. Стоило ему только переступить порог, я придерживала дверь, как взгляд его за что-то зацепился. — Что это? — его рука с курткой замирает, верно так же, как и моё сердце. — Ты о чём? — Ты сама знаешь, о чём я. — он аккуратно берёт мои руки, пытаясь не сделать больно, и поднимает испуганные глаза. — Что за хуйня? — Всё отлично. — уверенно выдаю я. — Ничего не отлично, — он мечется из стороны в сторону — не знает что делать. — У тебя есть бинты? Твою мать, Лера, нахуя? — кажется, только для меня это было обыденностью. Припоминаю, что видит он это не впервые, так что за реакция? — Рома, — хватаю его за плечи, но тут же убираю руки, чтобы не запачкать. — успокойся, все же хорошо. — Нихуя не хорошо, блять! — он срывается на крик, бьёт кулаком в стену. — Какого хуя ты творишь? Жить надоело? Хорошо, — Пятифан хватает меня за плечо и тащит на кухню. — Что ты… —… Заткнись. — перебивает на полуслове, сует мне в руку нож и задирает рукав своего свитера. — Режь. — Нет… — от такого резкого заявления я опешила. Мотаю головой, растерянно приоткрыв рот. — Режь. — Не буду я! — Я говорю, режь! — Рома, — слёзы снова текут из глаз. — Мне страшно, я тебя боюсь… — я не могу свести взгляда с поблескивающего лезвия, так опасно поставленного к венам. Насколько бы я не была слабой, боль могу причинять лишь себе. Да и какая же это боль? Делаю серию маленьких шагов назад, чуть было не запнувшись. У меня сперло дыхание, я не знаю, что говорить. — Ебать… — Рома прижимает к себе, гладит по голове. — Прости. Я просто… Просто… Сука, да не знаю я уже как себя оправдать! — его голос дрожит прямо над ухом. Я не хочу говорить об этом. Не сейчас. Думаю, мы оба еще не готовы. — Ты чай будешь? — шмыгаю ему в плечо, пытаясь отстраниться. Мы оба такие странные, что мне до жути это нравится. Между нами строится тревожная идиллия. Как бы мне не хотелось, а смыть следы с новых царапин стоило, и было возможным только в ванной. Рома ни в какую не соглашался подождать на кухне, и тому пришлось узреть кошмарный для него, но такой привычный для меня вид комнаты. Мы молчали, и лишь журчание воды, шуршание обертки бинтов и фильтр в вентиляции не давали сойти с ума. Сегодня тишина с ним не была столь уютна. — Так что ты хотел-то? — нежно провожу кончиками пальцев по хрупким, белым лепесткам подаренных цветов. — Спасибо… — не знаю, насколько поздно благодарю я, но сделать это точно стоило. — Помириться хотел, я чувствую себя говном полнейшим, — он со звоном ложки о керамические стенки мешает содержимое кружки, не переставая наблюдать за мной. Это смущает. — Да и ты, я смотрю, страдаешь. — Ром, — вздыхаю. — я не обижаюсь. — Нет, послушай. Я был много в чём неправ. Мне правда пиздец стыдно за это, прости меня. Дай последний шанс. Я клянусь, что воспользуюсь им правильно. — уверенности ему не отбавлять. — Хорошо, — смеюсь сквозь слёзы. — Но только если последний припоследний. — ближе прижимаюсь плечом, улавливая возбуждённую дрожь его тела. — И не вздумай больше хуйней такой страдать. Лучше мне позвони в плечо прорыдайся.