После дождя

Придерживаю плечом распахнутую створку окна, чтобы та не бились о стену. Сигаретный дым растворяется в ночном тумане. Облизываю пересохшие губы, крутя блокнот в руках. «Рискнуть и открыть? Или же хуево с моей стороны покажется? Уважение, все дела…» — интерес берет верх. В совершенно разбросанном порядке перелистываю тонкие, желтые странички, рассматривая одиночные рисунки, за которые зацепится глаз, или вчитываясь в беспорядочно раскиданные предложения. У нее красивый, витиеватый почерк, но в какие-то переломные моменты он становится пиздец неразборчивым. Судя по их содержанию, тогда ей было плохо. Достаточно плохо для того, чтобы залить лист слезами и порвать его стержнем ручки. В уголке каждой записи, абсолютно каждой, была помечена дата, а около рисунков стояла подпись. Прогоняя в голове дни, в которые были занесены мысли, пытаюсь вспомнить, а что тогда чувствовал я? Страдая не из-за меня, Тимофеевой все равно удается заставить чувствовать себя мудлом последним. Не понимаю, почему не был рядом? Поражает, что все еще держится, хотя она та еще стойкая девчонка. Одна из последних записей датируется парой дней назад. Строчки рифмуются, это стих… О чем она может писать?

И смелости набраться точно не смогу,

Чтобы сказать о том, как сильно я люблю,

Когда-то, правда, нормально я посплю,

Без мыслей о том, что без тебя не могу.

Отдам свою душу тому февралю,

Что связал на шее тугую петлю.

И Бога всё чаще каждый вечер молю,

Что тебя, когда-то, наконец, зацеплю.

Вижу в глазах твоих снежную мглу,

Горный туман, деревьев листву…

Твою мать, Рома, как же тебя я люблю.

Одними губами, иногда переходя на шепот, читаю строки, ощущая при этом смешанные эмоции. «Это мне сейчас в любви признались?» — я пожалел, что взял в руки эту тетрадь. Несмотря на отталкивающее удивление, уголки моих губ приподнялись в грустной усмешке. Почему тронул порыв ее творчества? Конечно, при всем моем обилии женского внимания я не должен был этому удивляться, но и стихи про меня ещё не писали. Улыбка становится шире, я перечитываю стих раз за разом и становится все приятнее. Теперь мне сложно выпустить эту вещь из рук. Тусклая лампочка мигает, кажется, пора завязывать. Только теперь не знаю, как и смотреть на эту юную писательницу.

***

Ночь без сновидений. Утро субботы началось с полной пепельницы. Не знаю, стоит ли вообще говорить с ней об этом. Или лучше сделать вид, что ничего не видел и сойти с ума? Кроме как идиотом, не могу больше никем себя назвать. Какого черта я не замечал этого раньше? Ведь мое имя уже давно мелькает в ее заметках. А может замечал, но пытался внушить себе, что мне просто кажется? Морозова до того сильно дурманила голову. Ебаные девчонки. Дергаюсь после раздавшейся трели телефонного звонка, прислушиваясь к звукам в соседней комнате. Ведь Лера все ещё спит, но оно и понятно: во-первых, сейчас шесть утра, а во-вторых, я заебался наблюдать за увеличением синяков под ее выразительными глазами. — Алло, — шепчу в трубку. — Ромочка… — материнский голос звучит тревожнее обычного. Она всхлипывает, заглатывая окончания слов. Становится стыдно. — Ты где? — Мам, — выдыхаю, сажаясь на скрипучую табуретку с цветной подушкой. — Ты это… — самому становится сложно. — Извини, что психанул чутка вчера. — Ладно, не чутка, интересно, не посыпались ли щепки с двери. — Все хорошо, я у Леры. Ты не переживай ток, ладно? Ну и не плачь, мам. Я буквально ощущаю этот её строгий взгляд. — Я безумно горжусь твоим умением извиняться, Роман, но, знаешь, я тоже должна попросить прощения — не должна была говорить того, что вырвалось. — она немного успокаивается, что приносит облегчение и мне. — Ты когда домой? Прикидываю, на сколько собирался остаться и чуть-чуть минусую это число. — Завтра, — глазами улыбаюсь отражению в окне, а потом оглядываюсь и добавляю: — Я тебе такое расскажу… Мама устало хохочет, понимая, что все истории рассказанные мной не бывают скучными. Далеко не всем я делюсь с матерью, но в этой ситуации с кем, если не с ней? Она, как всегда такое бывает, напоминает о правилах общения с девушками, но ведь не понимает, что Лера — не самая простая штучка. С Морозовой в этом плане было полегче… Да и какого хера я вообще их сравниваю? Отпустила меня мама, когда я стоял на кухне перед открытым холодильником, решаясь, чем удивить Тимофееву на этот раз. Она подкинула мне парочку советов и набор блюд, которые я бы мог приготовить, используя тот скромный запас на белых полках. Вчера моей помощницей выступила Лера, но сейчас она сладко спала, — я мимолетно заглянул в ее комнату, проходя мимо, — и моим советчиком стала мама, которой за утро я набрал не менее шести раз. Это того стоило. Она видит во мне достойного мужчину и удивляется рвению на кухне, да что уж тут говорить, и я иногда сам с себя в ахуе. Замечаю, как она пытается сравнить меня с отцом, но зная, насколько это больная тема, старается сдерживаться. Люблю ее.

***

Эти часы на кухне были невыносимо скучными. Закончив с готовкой, я только и делал, что маялся херней. Не знаю даже, как Лера не проснулась от грохота, который я нечаянно устроил. Заправил диван, принял душ, прочитал пару страниц самой нудной в мире книги, пытался отвлечься как мог, но взгляд все равно цеплялся за злоебучий блокнот. Заметит ли хозяйка, если я выкину его в окно? Случайно. И, сука, никуда же его не уберешь! Не хочу чтобы она знала, что я к нему вообще прикасался. Сейчас как никогда нуждаюсь в ещё одном, обещаю, последнем материнском совете на сегодня. Долго оттягивать момент встречи наших глаз не получится, либо она встанет сама, либо мне придется ее разбудить, ведь не просто же так я ебашил на кухне с шести, мать ее, утра. Грудь моя недолго была полна решимости. Я остановился около светлой, резной двери ее комнаты, прислушиваясь к шуршанию этой мыши. Все таки обещался не врываться, но, по всей видимости, она еще спит, так что можно. На всякий случай легко стучу костяшками по дереву и сразу вхожу. Сначала показалось, что шторы в ее комнате — самые плотные из всех в доме, но один проворный лучик солнца все же щекотал ее умиротворенное лицо. Жалко будить эту красавицу. Начинаю ласково шептать ее имя, прямо около уха, но она лишь дергает носиком, неразборчиво мыча. Я сколько-то подождал. — Лерчик, подъем. — не выдерживаю и сдергиваю с нее одеяло. — Тимофеева, ты весь день проспала, вставай! В ответ сонная Валерия опять мычит, что меня порядком достало, и криво присаживается; тянет руки, чтобы забрать одеяло. Я скидываю его на пол. — Вставай, говорю, — рычу я, но эта сцена меня нисколько не злит. Перехватываю ее руку, заставляя сесть. Симулянтка стонет так, будто ей больно, но я то знаю, что это не так. Она хмурится и выглядит, в каком-то роде, смешно. — Все, отстань, — Тимофеева открывает отекшие за ночь глаза. Сколько девчонка спит в будни? Проспав более девяти часов она выглядит такой здоровой, какой я ее давно не видел. — Никуда я не пойду… — вяло перебирает языком Лера, после чего облизывает уголки губ, падая назад без одеяла, но я не даю этому случиться. Это весьма коварно, но я точно знаю, что на нее подействует. — Ладно, солнце, я тебя понял, — пусть влюбленная девочка поликует, а то что-то я совсем облажался. До этого сонные глазки широко распахиваются, Лера не успевает возразить, как я хватаю ее на руки. Чего и следовало ожидать — она брыкается, но, я сильнее каких-то возмущенных толчков в грудь. Киваю на каждое ее высказывание в свой адрес; расслабляю руки, чтобы девчонка подумала, что падает, и после того, как она ухватиться за шею, подхватываю ее опять. После такого маневра на лестнице она держится за меня как коала. В одной из своих записей она упоминала панические приступы, из-за которых становится сложно дышать, а сейчас она полна умиротворения. Глубоко дышит, я чувствую, как вздымается ее грудная клетка. Я уже готов был дать ей выбор: нести на кухню или в ванную, как она сама спрыгнула с рук, кинувшись к накрытому столу. Не знаю, че там как с сервировкой, но опять ловлю на себе восхищенные взгляды. Тимофеева торопливо усаживается за стол, но стоило пройти считанному мгновению, давшему теплу разморить ее, как Лера снова протирает полуоткрытые глаза ладонью, спрятанной за длинным рукавом. Широко открыв рот зевает, ахая в конце, и, кажется, до нее только сейчас доходит. — Ого-о-о! — двумя руками упирается о стол, удивленно хлопая ресницами. — Рома… Все опять так красиво! — и несмотря на красоту, устроенную мною, она все равно поворачивает тарелку другой стороной, перекладывает салфетки и переставляет стакан. — Спасибо, — это должно было прозвучать гордо, как и вчера, но я смутился. Отвел взгляд на солонку, уже заслышав лязг вилки о посуду. «И долго вся эта сладко-приторная херня будет со мной твориться?» — начинаю ликовать от наблюдения за принимающей пищу Лерой. И вот сейчас я вижу, что пихает она в себя не через силу, а наоборот довольно уплетает за обе щеки.

***

Зимние дни слишком коротки, чтобы за них что-то успеть. Успеть до заката солнца. Мы не сделали чего-то путного, а на село уже спустились сумерки. Теперь снег на крыльце переливался в свете уличных фонарей, свет из окон освещал покров, квадратная тень падала на нетронутые сугробы. Лера загорелась идеей о прогулке ещё пару часов назад, но выбраться из дома нам удалось только под вечер. Я был против мерзнуть при снегопаде и северном ветре, когда видно только на расстоянии вытянутой руки. По крайней мере, мы нашли чем себя занять до окончания разбушевавшейся погоды. Но, наш выход в свет, почти закончился ссорой. Я ясно намекнул Тимофеевой о том, что если она хочет и ещё попробовать блюдо моего исполнения, то нам точно стоит сходить в магазин. Конечно же, эта нетерпеливая девчонка согласилась и даже собралась за считанные минуты, чему я был, в достаточной степени, удивлен, ведь не думал, что девушки так умеют. По приходу в магазин Лера начала таскать меня по немногочисленным отделам, набирая в корзину такие продукты, из которых я и понятия не имел, что готовить. Она недовольно шипит, кивая головой в сторону продавщицы, когда я роняю пару упаковок печенья, случайно задетых корзиной. Под недовольный взгляд кассирши приходится поднять их, пока Тимофеева бродит по молочным продуктам. — Убери нахуй деньги свои, — мы тогда уже на кассе стояли. Я отпихиваю подругу, сую продавщице смятые купюры. — Рома, блять, — Лера перехватывает мои руки. — уйди отсюда, говорю! Не знаю, со сколькими недовольными вздохами Тимофеевой столкнусь сегодня ещё, но из магазина я вышел победителем. Она упрямо обещает вернуть деньги, но я не желаю этого слышать. Будучи довольным собой, даже не замечаю ни тяжести пакетов, ни того, что один из них несет Лерка. Но недовольство девушки слишком быстро сменяется детской радостью — мы все же попали под снегопад. И хоть я становлюсь недовольным ситуацией, но не могу ни обратить внимание на ребячащуюся Леру. Большие хлопья снега заставляют ее жмуриться, хитро поглядывая на меня. Они же мягко ложатся на ее плечи, шапку, вытянутые перед собой ладони. Раз за это время я поддался ее давлению: она слишком настойчиво предлагала взять мне одну из ее перчаток, чтобы хоть одна рука была в тепле, пихая ее мне в карман. Серебряная обертка от шоколада летит мимо мусорки и она тут же ее поднимает, скидывая в один из пакетов, который несу я. Тот, что Лера несла по выходу из магазина, спустя недолгое время перешел ко мне. Не понимаю смысла того действия, но лишь наигранно закатываю глаза, когда Тимофеева убегает далеко вперед по дороге, машины проезжали редко. Зимний вечер показался мне невероятно красивым… С ней?

***

В ее комнате перегорела гирлянда, так что пока Лера разбирала пакеты, я менял лампочки. Управиться с этим было не сложно да и времени много не заняло, наверное, я больше комнату ее рассматривал. По-своему чистую, в которой пахло ягодными духами и с этого момента ещё гарью. На рабочем столе лежали листочки, но благодаря ночному опыту, я не решился даже подойти к ним, лишь бы не узреть новые тайны. Протирая руки влажным полотенцем, захожу на кухню, уже готовый примерить фартук, висящий на крючке у двери, но останавливаюсь в дверном проеме. Вижу, как Лера уже сама хозяйничает у плиты. Это даже как-то задело. До этого момента я надеялся, что ужин и в этот раз возляжет на мои плечи. С другой стороны, не просто же так она набрала продукты, с которыми я в жизни не работал. Я решил предложить хотя бы помощь, но меня деликатно попросили удалиться с кухни, а если точнее: «Съебаться отсюда на хуй», потому что мешаю! Кем бы я себя ощущал, если бы не попытался поспорить с этой упертой девчонкой? Не имея понятия, что она собирается готовить, просто хватаю то, что разложено на столе: помидоры черри и упаковку макарон. Набор не воодушевлял. — Да ну, блять, Рома! — Лера слегка толкает меня бёдрами, намекая на уход. — Ты и так продукты купил, дай я что-то приготовлю. Я смирился. — Только не травани меня, повар, — усмехаюсь, оставляя Тимофееву одну управляться на кухне. Не хочу опять оставаться один на один с блокнотом, который моя дорогая подруга не соизволила убрать, — видно, это скоро сделаю я, — и выхожу во двор. Закурив, перепрыгиваю крыльцо, чуть проходя по заснеженному, нетронутому участку, и мое внимание привлекает фонарный столб. На нем были грязные следы клея и обрывки бумаги. Скорее всего, Лера сорвала с него какое-то объявление. Может, не будь двор завален снегом, я бы даже нашел его, но сейчас это было бессмысленным занятием. Облокачиваюсь на столб, выдыхая дым в вихрь светящихся снежинок. В незашторенном окне танцует черный силуэт Тимофеевой, как зажженная свеча, только ее огонь не отбрасывает тень, а пляшет на стене дома. Она не замечает меня, а мне чертовски нравится наблюдать за ней. Выбрасываю бычок за забор, ещё немного брожу по территории и захожу в дом, не запуская зимний вечерний воздух. Кажется, Лера даже не заметила моего отсутствия, потому что заулыбалась, зовя за стол, но все же перед этим заставила помыть руки. Мне нравится земляничное мыло на ее кухне. Я не могу сказать, что ужин был плох, потому что совру. Мне понравилось, я ел с аппетитом, и даже думал, а смог бы так я? Конечно, была в ее блюде некая изюминка. Наверное, пересоленные макароны. Зато салат получился освежающим, но я все равно не понял, в какой момент ощутил незнакомые в приготовлении мне продукты. Использовала ли она их вообще? «А вдруг она хотела удивить меня?» — а я вот так просто взял и не заметил, вместо этого похвалил, но выебисто упомянул, что если бы готовил я, было бы лучше. Не знаю, считал ли так на самом деле.

***

Сколько бы я не ворочался, глаза вообще не закрывались. Что за черт проклял мой сон? До вчерашнего дня я спал как убитый. Ебаный блокнот все ещё лежит на столе. Тимофееву это нисколько не волнует? Она так доверяет мне, забыла о нем или желает, что бы я прочел записи? Не могу найти другого объяснения, кроме того, что во время этого творческого порыва она была пьяна. Но, твою ж мать, как мне нравится то, что строки посвящены мне. Я пиздетски запутался. Девчонка просто связала меня по рукам и ногам. Духота комнаты так же не дает заснуть — окно открыто всю ночь, я даже забыл о недавнем недуге подруги. Но, пока она сюда не суется и угрожать ей нечему. Однако, недолго я так думал. Слышу быстрый топот босых ног по лестнице, за которым следует громкий шлепок. Подрываюсь с места, нащупывая на стене выключатель. Щелчок и свет неожиданно вспыхивает, ослепляя меня и девушку, распластавшуюся около лестницы. — Лера? — несколько раз моргаю, пытаясь понять, что происходит. — Ты чё? Сажусь на колени около нее, пытаясь поднять, но она, казалось, прилипла к полу. — Рома… — она задыхается в слезах, перебирает руками по полу, пытаясь встать. — Рома, там… Там, блять… — резко подрывается на ноги, мертвой хваткой вцепившись в мое запястье, которое полностью обхватить у нее не получается. — Рома, мне страшно. Я… Там… А еще… — Ебанный в рот… — трясу ее за подымающиеся от истерики плечи. — Что случилось? Успокойся, Лер. — Я уже засыпала, — она вытирает слёзы, резко выдыхая. — Короче, блять… Алиса на подоконнике сидела, кричала, что Бяша — следующий! — вспоминаю ее встревоженный взгляд, когда она впервые увидела количество объявлений о пропавших детях. Мне тогда удивляться было нечему, я то каждый день в школе и все это вижу. Видел чаще. — Спокойно, всё хорошо, — прижимаю её к себе, глажу по зачесанной макушке. — Никто тебя не тронет, обещаю, — я положил на нее руку, ощущая как вздымается девичья грудь и бешено колотиться ее сердце. Всхлипы становятся реже, она уткнулась носом в рукав футболки. Он постепенно намокает. — Ну хочешь… — язык заплетается, каждое слово даётся с трудом. Я вообще не понимаю, что делать! — Хочешь со мной лечь? А, Лер? Ко мне Алиса твоя точно не полезет. Хотя Алиса беспокоит меня меньше всего, то, что она каким-то образом донимает Тимофееву — вот, от чего мне неспокойно. — А? — она смотрит ошарашено, краснеет и отводит глаза вбок. — Я… Ну… Хорошо…