После дождя

Смотрю в одну точку, кажется, на какой-то воздушный шарик, опустившийся у ног. Бяша, сидящий рядом, судорожно хватает меня за руки, в знак поддержки несильно сжимает их. — Да забей, — шепчет он, но я все равно слышу. Слышу его голос, а все остальное — фоновый шум. Странно, будто сердце перестало биться. — Он бухой, завтра ниче не вспомнит даже, зуб даю. Перевожу на него взгляд, натянуто улыбаюсь. На самом деле хочется сбежать домой и повеситься.

***

За пару часов, проведённых будто в астрале, я успела протрезветь. Кажется… Но судя по тому, что сил не было глотать жгучие горло напитки, процент алкоголя в крови явно уменьшился. Трезво думать я точно могла, хотя в ступор вводило многое. После того, как я проигнорировала пару раз Бяшу, он оставил меня. Но, конечно, я замечала, как тот поглядывает время от времени. А, поймав мой взгляд, пытался убедиться, что все хорошо. Я всегда кивала, хотя ужасно было абсолютно все. В особенности то, что я так отчаянно искала темную макушку среди десятков таких же. — Лер, — Бяша аккуратно кладет руку на плечо, пытаясь не напугать. — там это… Я оборачиваюсь. — Что? — мне кажется, я уже готова услышать что угодно. — Рома заснул наверху. Не понимаю, к чему он клонит. — И что мне сделать? — вопросительно выгибаю бровь, облокотившись на спинку дивана. — Ну, я думаю, вам стоит поговорить типо, — он не разрывает зрительного контакта, переминаясь с ноги на ногу. Бяша пытается говорить серьёзно. — Но, блин, знаешь, решать то тебе, на… — потирает затылок. «Как же я буду себя ненавидеть…» — проклинаю быстро принятое решение, медленно наступая на ступеньки. Я считаю выступы под ногами, поглаживая перила. Два пролета и тринадцать ступенек. Я дам ему ровно две минуты и тринадцать секунд на объяснение. Или же, в случае, если он взаправду спит, просто некоторое время послежу за ним. Но я теряю счет времени, стоит только приоткрыть дверь. От его вида внутри снова закипает ревность. Хочется придушить, сжать шею, ощущая под руками дёргающийся кадык. Хочется посмотреть на синяки, на внешние травмы, которые могу ему доставить. Его веки закрыты, одеяло размеренно приподнимается. Я аккуратно приземляюсь на край кровати, давая себе пару секунд на то, чтобы разглядеть поближе. Рома жмуриться, будто я внезапно включила свет. Мне не хватает смелости продолжить. Я встаю, но никак не могу заставить себя оторвать взгляд. — Подожди, — сонливость слышится в его тембре. Пятифан хватает меня за руку, потянув на себя. Прикосновение было легким, я вырвала ладонь, оскорблённо прижав ее к груди. — Не уходи. — Могу Лизу позвать, — раздражённо цокаю, ощущая тепло его руки на своей. Он схватил меня правой, той, что до этого покоилась под его щекой. — Если тебя устроит. Рома приподнимается на локтях и расплывается в улыбке. В его игривом взгляде отражаются яркие огоньки гирлянды. — Да ты ревнуешь, — издевательски усмехается Пятифан. Уже открываю рот, готовая отрицать, но на щеках вспыхивает румянец. Чувствую алеющие пятна, ползущие по шее. Фыркаю. — Нет конечно! С чего это ты взял? Маленькие лампочки на какое-то время гаснут. Этого хватает, чтобы сосредоточиться и постараться избавиться от смущения. Мой маленький обман был бы замечен, будь тут побольше света. — Да ла-а-адно тебе, принцесса, — льстиво протягивает Рома и полностью встает, облокачиваясь на стену. — Я и не думал, что тебя это так заденет. Дурацкая игра же, прости. — Нам не о чем говорить, — категорически отвергаю его, демонстративно разворачиваюсь, направляясь на выход из комнаты. Он хватает меня за локоть, разворачивая к себе. Колготки скользят по ламинату, я чуть было не поскальзываюсь, опираясь на пятки. Мы снова пересекаемся взглядами. Буквально на пару секунд. Кажется, его глаза стали излучать какую-то новую эмоцию. Мое зрение притупилось, будто я вижу его через серую дымку радужки. Он сокращает дистанцию, всё внутри начинает приятно ныть. Стыдно за себя и за то, что такое позволяю, даже когда обижена. Я же сама податливо стою около стены, словно кукла. Наверное, будь это так, то он бы ощущал прохладу моих фарфоровых щек, не чувствовал мурашек на спине и, в общем-то, не особо имеющихся изгибов талии. Я готова простить ему всё, что только можно и нельзя простить, лишь бы он почаще вот так на меня смотрел. Рома перекладывает крепкую ладонь на талию, прижимая ближе, впивается в губы. Твою мать, как же я этого ждала. Он толкнул меня в дверь, из которой я пыталась гордо уйти от него, заставив шумно выпустить последний воздух из легких. Пайетки, пришитые в малом количестве на платье, впились в спину, кожу засаднило. Пятифан облизал мочку моего уха, торопливо ища ручку двери. Наконец раздался щелчок, я запарила в невесомости, в испуге ахнула, думая, что сейчас упаду. Он вцепился тонкими пальцами в моё тело, оберегая от падения. Голову пришлось чуть наклонить, мои волосы оказались зажаты между лопатками и его предплечьем. Кожу приятно оттянуло, пьяное дыхание обожгло шею. Влажные губы снова накрывают сухие мои, я не понимаю, что мы творим. Снова щелчок — эта комната только наша. Голубоватый свет луны перекрывают бордовые шторы, он подсвечивает изгибы его тела, отдавая в меня только тенью. Изголовье кровати скрипит, матрас прогибается под нашим весом, я опускаюсь на две подушки. Рома подкладывает под голову руку, наверное, мне было бы достаточно и этого. Сладостная боль прикусанной мочки уха отдает во все тело. Кажется, он снова задает вопрос, я не слышу его, но все равно киваю. Панику перекрывает чувство сбывшихся долгожданных мечт. Рома ласково изучает бархатную кожу спины, считает ребра, оставляет влажные дорожки по телу, будоражит сознание. Я вся стыдливо покраснела в желании спрятаться. Фантомные его прикосновения ощущались везде, но явнее всего я чувствовала руки, поглаживающие мягкие волоски на предплечье. Становлюсь более податливой под взглядом его полуоткрытых, сводящих с ума, глаз и хриплого голоса, мурчащего на ухо. Возрастающее желание, влечение, страсть — все это сдавливало грудную клетку, отдавало колющей болью в сердце. Плед подо мной намок, в комнате стало слишком жарко, но холодные пальцы, бесстыдно скользящие внутри не дают расплавиться. Он уверяет, что все в порядке, заставляет выгибать под ним спину на встречу движениям. Моментами они ритмичны, но все никак не дают прийти в себя. У меня не получается ни о чем думать. Он целует костяшки руки, которой я прикрываю рот, заглушая звуки, не давая озвучить свои непристойные желания. «Люблю тебя» — растворяется в протяжном стоне. Я умоляла продолжать, сквозь подступающие слезы наблюдала за его напряжёнными мышцами. Каждое, со свистом вновь выходящее, «люблю» поощрялось поцелуем. В нос, шею, щеку. Но звучало это все как игра. Я с трепетом глядела на него. Большими черными зрачками он с жадностью смотрел на меня. Сегодня наши тела слились воедино. В безмолвных чувствах, в необговоренном танце, в безусловном доверии. Я не была ознакомлена с правилами такой игры, была достаточно слепа, но Рома вел меня за собой, был наставником, помогая огибать возникшие препятствия и предупреждая о каждой неожиданности. Будь я стоя, мне бы понадобился стул, ведь я тут же упала бы от чувства заполненности. От разрывающих ощущений и сладких, мучительных спазмов. Он приподнял меня, липким взглядом наблюдая за каплями, стекающими по ключицам. Боже, я не поняла, в какой момент это закончилось. Продолжала жалобно скулить, приходя в себя. Перед глазами мелькали цветные огни. Сбоку зазвенел бокал — Пятифан поцеловал меня, поделившись горьким напитком. Кончиком языка обвел мой. Я буквально ощущала похоть, витающую в комнате вместо пыли. Руки тряслись, мышцы уже болели. Он оставил пару невесомых поцелуев на голени, обводя средним пальцем пупок. Я хихикнула, дернув коленом. Усталость была невыносима, волосы прилипли к наволочке, оставалось только дышать. Губами захватывать горячий воздух комнаты, его одеколон, оседавший в горле. Наслаждаться минувшей пьяной, бессознательной близостью. Он поцеловал ступню, прошептав что-то о прекрасном, а я только сейчас осознала, что совершенно обнажена. Платье лежит в недосягаемой близости, Рома накидывает горячий плед. — Ревность? — он жадно облизывается, звеня пряжкой ремня. — Да… — душная комната не даёт прийти в себя. Я прерывисто дышу, наблюдая за каждым его движением. Слежу за пальцами, которые недавно… Боже! — Подай моё платье, пожалуйста. — Я сказал, что люблю тебя. — он становится серьёзнее, ложится рядом на бок, не переставая поглаживать мое плечо. — Что ты должна ответить? — терпеливо смотрит в глаза, надавливает на нижнюю губу, заставляя приоткрыть рот. — Тоже… Я… Тоже люблю тебя, — это не было вынуждено. Получаю поцелуй в лоб в качестве похвалы. «О, Ромочка, только дай перевести мне дыхание, и ты будешь умолять меня заткнуться, будучи не в силах выслушать и половины пылких признаний, которые доселе я не озвучивала» И он подал платье. Протянул руку, легко поглаживая большим пальцем бусину, но его взгляд остановился. Зрачки сузились и он больше не мягко касался ткани, теперь он сжимал чашечки, бегая взглядом от моего тела к смятой простыне. Я поставила руки сзади, напрягла локти для большего равновесия. Рома что-то невнятно прошептал. — Что? — мутно переспросила я, прокашлявшись. — Лера, я… Блядство, извини. — пробурчал он в спешке, кинул на кровать платье и выбежал из комнаты. Я успела лишь удивленно ахнуть. — Рома! — растерянно выкрикнула ему в спину, но в ответ скрипнула дверь. Он забрал минуты моей робости с собой. Сначала подарил наслаждение, подразнил и в мгновение перестал. Все его «люблю» растворились, словно соль, в слезах. Теперь мне не мешала тушь, которая потекла до этого, не мешали тени, осыпавшиеся минутами ранее. Даже стрелки, которые я так усердно выводила для него, которые размазались темными дорожками по щекам из-за его поцелуев, уже не волновали. Он оставил беспорядок внутри меня. Он оставил весь беспорядок в комнате на меня, не считая того, который мог бы выдать его причастие к этому. Разглаживаю простыню, взбиваю подушки и накидываю плед, лишь иногда шмыгая носом. Меня, вроде как, отпустило, но я вся ещё не понимаю, почему ушел он, а не я. Почему он, такой умелый и знающий, оставил меня один на один с этим? В этой угловой комнате, последней на втором этаже, еле слышны мелодии снизу. Верно, это место так и предназначалось для уединения. Вот бы эту комнату прямо сейчас снесло, как Элли в изумрудный город. Тогда бы мы точно разделили одно несчастье на всех, а не вот так порознь. Почему он так решил? С чего взял, что я сама с этим справлюсь? Что, черт возьми, вообще творится у него в голове? Как мне расшифровывать этот взгляд, налитый диким желанием, а потом столь бесчувственный, что можно начать сомневаться, а живой ли он вообще. Видела ли я у него когда-то эти стеклянные глаза прежде… Погрузившись в себя, я совсем не поняла как очутилась внизу. Я сидела на диванчике, скромно прильнувши к подлокотнику. Сжимала ноги и разжимала ладони. Тело било мелкой дрожью каждый раз, когда я зевала. Мне не хватает воздуха. Представляю, как хорошо было бы выскочить на улицу босой, ощущая жар пяток, коснувшись обжигающего льда. Постепенно дыхание приходит в норму. Не знаю, кого он искал, но взглядом наткнулся именно на меня. Он пару секунд что-то искал в моих глазах, но я прикрыла веки, устало отвернувшись. От него болит голова. Слишком унизительно смотреть на него сейчас. Смотреть и буквально ощущать себя раздетой. Смотреть и ощущать его язык на шее. Он мастерски крутил пируэты моими чувствами. А я сладко пела под ним сегодня вечером, будто он дирижер, руководящий оркестром. Группой из одного музыканта. Музыканта… Морозова Полина. Первая скрипка школы. «Не смей произносить ее имя своим поганым ртом» — когда-то сказал он про Морозову. Кажется, тогда в моей жизни еще присутствовал Семён, который сейчас снится только в кошмарах. И я даже думала об этом. О том, что он всегда будет преследовать меня… Но ведь в тот момент и я не была влюблена в этого хищного зверька. Он опять поправляет влажную челку, стряхивая с подбородка каплю пота, которая падает на воротник рубашки. «Как думаешь, Полинке понравится?» — спросил он меня, протягивая букет душистых подснежников. Цветов, с которых медленно сыпались и крошились лепестки у меня дома. На моей кухне. Они стояли в моей хрустальной вазе на моем столе. Не у Полины. Как же меня возмутило его нетерпеливое: «Полина что-то про меня говорила? Вы же гуляли». Тогда случился наш первый диалог. Скромный, но без желчи. Легкие были полными, но воздуха все равно не хватало. Не хватало и сил сделать глубокий вдох. Мой взгляд мечется от него к Морозовой. Кожу все еще покалывает в тех местах, которые он ласкал. Мне стало так противно… Стало мерзко от того, что ему сейчас хорошо. Мягкий матрас, в котором не ощущалась ни одна пружина, не был схож с бетонным полом, так почему холодит спину? Я одумалась только сейчас. Страх окутывает, ледяная кровь течет по сосудам, я слишком громко слышу это. Я вижу в нем несерьёзного мальчишку. Даже сейчас, исподлобья наблюдая за ним в компании. Он делает большие глотки пива, громко смеется, все поправляя штанину. Создаётся впечатление, что он тут же забыл обо мне. Почему я не могу быть с ним? Почему не могу занять место на его коленях, чтобы опять ощутить напряжённые мышцы, сжимающие мое бедро? Конечно, наверняка я просто себя накручиваю. Нужно поспать, тогда разум прояснится. Может, стоит узнать, как все было до меня? Ведь по сравнению с их историй, я живу тут ничтожно малое количество времени…