После дождя

Противный скрип доносится из-под моей вилки, которой я вожу по тарелке, равнодушно наблюдая за остывающим поздним завтраком. Спала я до пяти вечера, а после, еще около полутора часа, безжизненно смотрела в потолок. После долгой, но только начавшейся, учебной недели спать хотелось дико, несмотря на то, что организм не был к этому готов. Вишенкой на торте сыграло похмелье. Я не умывалась, отчего с лица просто стекал жир, голову тянуло из-за залаченного хвоста, резинку с которого я не сняла по приходу домой, зато ночью она сама порвалась. Казалось, что я просто не дойду до двери, когда в ту звонили уже десять минут. При головокружении и в собственном доме становится сложно ориентироваться. Я теряла счет ступенькам, забывала о перилах и поворотах, около которых в обычные дни пролетала пулей. — Лера! — жалобно проскулили из-за двери и я сразу поняла, кто наведывал в гости. Полина. Синими губами она не могла возмутиться, а лишь обняла, приглаживая дрожащей ладонью волосы. Морозова настояла на том, что сама лично накормит меня. Было ли вызвано ее волнение моим вчерашним поспешным уходом? Скорее всего, — да. Обычно ее певчий голосок не такой резкий, а движения более плавные. Каждая ее махинация схожа с мягким прикосновением смычка о скрипку, теперь же ноты перемешались и часто стала слышна фальшь. Она рассказала, немного укоризненно, о том, что приходила еще утром, но так и не смогла достучаться. — Голова не болит столько спать? — бегала Полина вокруг меня, шелестя блистерами с таблетками. — Я распереживалась, ты не представляешь! Боже… Держи, — тарелка звякнула о стол. Есть не хотелось, хотелось умереть. Искренне сочувствующая Полина просто вынуждает откровенничать. Начиная историю, я уже не могу остановиться. Морозова внимательно слушает, не перебивает, лишь только теребит в пальцах блестящий гвоздик и оттягивает мочку уха. Синие глаза, при тусклом освещении, кажутся совсем темными. Ее черные брови, по мере погружения в ту ночь, изгибаются в недоумении. Полина прикрывает рот тыльной стороной ладони. Теперь она совсем растерянно хлопает подкрученными ресницами, не отводя расширенных зрачков с меня. Я же чувствую как горят мои скулы. Как после упоминания близости тянет низ живота. Облегчение настигает только после нельстивых оскорблений парня. Морозова крайне возмущена и, как мне показалось, ей очень обидно за меня. Поставив красноречивую точку в моем монологе, Полина хлопает себя по бедрам, вытирая вспотевшие ладошки о штаны. Мое лицо спрятано в ладонях, но слез нет. В глазах песок и, застывшее с той ночи, опустошение. — Может, всё не так, как кажется? — Полина протирает рот салфеткой, после того, как прожевала кусочек от блинчика, аккуратно отрезанного вилкой и пропитанного сгущенкой. Ее взгляд совсем ненадолго останавливается на серебряном ноже, лежащем рядом, а затем она снова начинает нервно оглядывать комнату. Блеск на ее губах переливается перламутром. А меня уже тошнит от блинов! От жирных пятен масла на пальцах и пригорелой корки во рту. Иногда я скучаю по аппетиту. По шестому уроку во вторую смену, когда за жёлтыми жалюзи уже опустилось солнце, а легкий снегопад, непрекращающийся целый день, отдает блеском от звёзд и величавой луны. Я, покачивая ногой и вздыхая, мечтательно наблюдала мимо собственного отражения в окно, отсчитывая минуты до конца урока, ведь дома ждала мама с орешками со сгущенкой. Самыми вкусными на свете. — Полин, чтó не так? — кидаю вилку, отодвигая от себя тарелку. — Что тут может быть непонятного? Какие могут возникнуть недопонимания, когда он так себя повел? — она встревоженно проводит рукой по моему предплечью, пододвигаясь ближе. Я ощущаю сладкий запах ее духов, который ассоциируется лишь с поддержкой. В переломные моменты, в моменты, когда принять решения сама я не могла, он всегда сопровождал меня. Успокаивающий ромашковый чай, крем-брюле и вишневые духи. Обычно стены, пахнущие хлоркой, в такие дни пахли Полиной. Через какое-то время обучения в новом классе я поняла, что и кабинет пахнет ею. Только рядом с ней хочется дышать. — Да подожди ты! — я вздрагиваю от громкого возгласа. Морозова прочищает горло, как бы извиняясь, и присаживается на край стола передо мной. — Ну он же не мог просто в любви тебе признаться, — ее голос становится тише, в нём появляется нотка сомнения. — Не мог же? Ее представление о Роме меняется. — Не знаю я уже ничего. Мне так надоело говорить о чувствах. О чертовой любви, которую, кажется, испытываю только я. Только я не сплю по ночам, только я штрихую на листе признания, которые бы никогда не дошли до адресанта. Да и вообще, откуда бы взяться этой любви у него? Тот пьяный бред, на то он и бред, что, навряд ли, в тех хриплых «Люблю тебя» звучала правда. Теплые чувства к волшебной Полине не могли просто так испариться. Сколько он там слюни по ней пускал? Как бы он от них избавился… Вполне вероятно, что ему могла препятствовать влюбленность самой Морозовой в Антона, но ведь меня это не особо остановило? Иногда приходится мириться. Но не была ли я лишь способом забыться? У кого не спроси, разом ответят, что он влюблен в Полину. Других слухов и не нужно. Это было правдой. Той правдой, которую никогда не хочешь слышать. А услышав, лишь разочаруешься. Но могу ли я на него злиться…? Конечно, нет. Я пила, терзала свое тело как физически так и морально, а он просто на один вечер облегчил душу. У нас обоих — неправильные способы, предающие чувства. Мне больно, ему, наверняка, — тоже, но по таким разным причинам! Я могу допустить то, что он испугался… Хотя я желала остаться с ним! Этому жалкому поступку невозможно придумать оправдание. Как бы я не старалась, это глупо. Бессмысленно. Он не заслуживает. В большинстве случаев я видела в нем героя; парня, на которого можно положиться, но, а что по итогу? Только по приезде сюда я и подумать не могла, что мысли о Пятифане будут вызывать ком в горле, проглотить который кажется непосильной задачей. Я громко всхлипываю. Полина протаптывает дорожку до ворот и, в последний момент застыв около них, она резко разворачивается, помогая себе ногой, согнутой в колене. Морозова поддерживающе улыбается мне, махая перчаткой. А потом ее глаза сверкают так, будто она вспомнила о чем-то важном и ее улыбка становится шире, когда она достает из кармана маленький фонарик, подмигивая им мне. Я вновь машу ей в след, жмурясь от белого света фар. Точно так же, как в первый день. Снова я провожаю ее с навернувшимися на глаза слезами. Ее увозят домой, она отдаляется от меня и, соответственно, от моих проблем, а мне так и остается терпеть. Я не могу винить Полину. Не имею права просить от нее больше, чем она готова рассказать. Я не хочу ввязывать ее в это. Понимаю, что, возможно, я ей и не соперница вовсе да и ей совсем не нужно соперничество! Морозова никогда бы не стала строить свое счастье на чьем-то горе. Она так помогает мне, что порой становится стыдно от собственных мыслей. Отложив все чувства на дальнюю полку, закрыв глаза на свои желания, потребности и его поведение, я быстро уткнулась носом в кровать, пытаясь выдавить из себя слезы, гнев, радость или истерику. Но у меня не получалось ничего чувствовать. Лишь мертво закрывая глаза, единственным моим желанием было забыть все дни до этого, насколько они бы не были счастливыми когда-то, и завтра начать все снова. Начать плакать, срываться, радоваться или впадать в истерику. Снова начать жить, потому что мир не крутится вокруг Пятифана; потому что мама сказала бы, что он не стоит слез. Я хочу начать понимать, почему веду себя как девочка на побегушках. Почему, когда ни разу не была виновата я, он все равно продолжал обвинять, а потом извиняться за это. Я всегда прощала. Но, наверное, пустые обвинения сущие пустяки по сравнению с этим. Правда же?

***

Школа — самое паршивое место в этом мире. Особенно когда у тебя нет настроения. Особенно когда из-за мальчика. Особенно когда этот мальчик — твой одноклассник. Как вообще возможно избегать одноклассника? Я сижу за партой и буквально чувствую его взгляд на своих волосах, который скользит по лицу и пытается заглянуть в глаза. «Черта с два я на тебя посмотрю, Пятифан», — пытаюсь сосредоточиться на доске, но получается плохо. Голос учителя кажется белым шумом, а вот каждое движение Ромы я особенно хорошо слышу. С каждой секундой желание повернуть голову в сторону его лица нарастает с новой силой. Отчетливо слышу его шепот, адресованный Бяше. Он возмущен и это заставляет меня улыбнуться. Чувствую превосходство, ведь последнее слово всегда останется за мной. Нечестно получилось бы, если бы лишь я ворочалась всю ночь. Это был какой-то сонный бред. Точно помню, что ни разу за весь сон не открывала глаза, но на утро было ощущение, что бодрствовала я трое суток. Помню, как поправляла подушку, но совсем не могу прокрутить в голове момент, когда отключила будильник. Могу вспомнить только то, что уже сидела на заправленной кровати, хотя остановить трель будильника оттуда было бы невозможно. Всегда ставлю его как можно дальше. По счастливой случайности получилось так, что сегодня — день открытых дверей из-за выступления младшей школы, так что последние парты да и большинство свободных были заняты учителями. Рома, как самый настоящий любитель опозданий, пришел только спустя пятнадцать минут от начала первого урока и, конечно, его излюбленная последняя парта была занята. Лилия Павловна в целом была недовольна такой безответственностью своего ученика, так еще и в столь важный для репутации день. Пятифану пришлось занять третью парту на первом ряду, почти рядом с нашей. Как я проклинала этот момент… Сиди он за последней, так и еще на одном со мной ряду, избегать нежеланных взглядов было бы в разы легче. Сейчас же каждый мой поворот к окну не обходится без взгляда бокового зрения на разбросанные по парте учебники. Ниже растрепанной макушки я не позволяла себе смотреть, гордо приподнимая подбородок. Стараясь расслабить напряженные мышцы, несколько раз клацаю ручкой, за что получаю неодобрительный взгляд из-под очков учительницы. Кажется, он наблюдает абсолютно за каждым моим движением, потому что расслабиться не получается от слова совсем. Не могу избавиться от этого противного чувства. Откидываю ручку в пенал, но, совсем не замечая того, что она пролетела мимо парты, понимаю, что и без постороннего предмета в руках, новая тема по алгебре не укладывается в голове. Из-за проклятого Ромы в голове вообще ничего не укладывается! Ручка пару раз ударяется о дерево парты, падая на пол. Останавливается она только тогда, когда соприкасается с синим ботинком, отстукивающим по линолеуму. «Дерьмо… — мысленно я спустила себе в лоб целую обойму. — Не так уж и нужна мне эта ручка» Думала я, пока мы только слушали. — А теперь, открываем тетради, запишем дату. Клянусь, будь это возможным, я бы тут же расплакалась от отчаяния. Но делать нечего, конспекты собирают в конце урока, так что мне просто нужно записывать все, что диктуют. Перекинув волосы на одну сторону, я наклоняюсь, стараясь удержаться на стуле. Если бы за той партой сидел не Рома, я бы просто попросила подать упавшую ручку. Сегодня не мой день. Стоило только коснуться пальцами предмета, как его нога тут же зажимает ручку. Я растерянно гляжу на нос кроссовка, после чего выпрямляю спину и мы встречаемся взглядами. — Ты чего бегаешь от меня? — Рома выглядит уставшим. — На сообщения не отвечаешь, не здороваешься, — он поднимает ручку, с виноватым видом протягивая ее мне. Я продолжаю невозмутимо смотреть на него, пока предмет не оказывается в моей требовательно протянутой ладони. Я не стану благодарить его. — Лера, давай поговорим. — Полина, — перевожу взгляд на соседку по парте, вытирая пыльную ручку о брюки. — что там записывать надо? Морозова ехидно улыбается, поправляет заколку в моих волосах, словно дразня Пятифана, и тонким пальцем указывает на исписанную мелом доску. — Лера, пожалуйста, блять... — он отчаянно-громко хватает ртом воздух, а потом резко отворачивается к Бяше, который смотрит то на меня, то на него, непонимающе моргая.

***

Этот учебный день закончился быстрее, чем ожидалось. Сославшись на боль в животе, я ушла с последних трех дополнительных занятий, лишь бы избежать встречи за школой с Пятифаном. А я была уверена, что он будет ждать именно там. Или сам уйдет раньше, чтобы встретиться по пути. Но второй вариант был обречен на провал - провинившегося утром Рому никто не отпустил бы без веской причины. Всю дорогу я чувствовала свободу, которой лишилась с момента его прихода и по шестой урок. Не знаю, как выдержала бы ещё пятьдесят минут. Спину ломило от рюкзака, который я накинула на одно плечо, пока вторая его лямка с каждым шагом билась о поясницу. Сумка с книгами глухо ударилась о пол, на нее я накинула школьный пиджак, а сама упала на мягкий диван. Сидеть на шершавых, с разрисованными спинками, стульях не доставляло столько удовольствия. Наконец, за все утро я позволяю себе разблокировать экран телефона, чтобы включить музыку, но замечаю среди сообщений Ромы, от которых уже пару дней вибрирует панель, и которые я, наверное, не хочу видеть, новое. Давлюсь собственной слюной и выпрямляю спину, когда вижу имя отправителя. Это первые сообщения в этом чате.

Отец.

Валерия, добрый день. 16:48

Привет? Ты что-то хотел?

17:12

Да. 17:14 Хотел забрать тебя домой. 17:14

Мой дом теперь тут

17:14

Не глупи. Ты прекрасно поняла, что я имел ввиду. 17:15

Ты решил стать хорошим папочкой, спустя столько лет абсолютного безразличия в мой адрес? Спасибо, откажусь. Обнимитесь с Максимом и дальше меня срите

17:17

Я завязал с криминалом. Я хочу измениться. 17:20

А я при чем?

17:20

Пожалуйста, дай мне шанс. Последний, клянусь. 17:23 Сил на то, чтобы закричать не было, я лишь отложила телефон экраном вниз и упала на колени. Бросить все и уехать к человеку, который не признавал тебя почти семнадцать лет? Мне приходилось пересиливать себя, чтобы назвать его отцом потому, что отец - родной человек. В семье он должен быть примером для своих детей, но какой пример все детство видела я? Выросла я лишь благодаря нанятым учителям и нянькам, которых, могу признаться, за пару лет я полюбила больше, чем того, кто каждый месяц платил им за такую же любовь ко мне. Да к черту родительскую любовь, даже уважения ко мне никогда не было. Уважения ко мне как к ребенку. Мне было девять, когда семейная картинка потускнела окончательно. Мне было десять, когда он спросил у меня, с кем во время его отсутствия трахалась моя мать. Первый раз он ударил меня в одиннадцать. Зато у него всегда был любимый сын. Но, а что потеряю я, если уеду отсюда? Неужели мне совсем не станет легче, оставив позади Полину, которая большую часть времени проводила с Антоном. Она была рядом, когда я в ней нуждалась, но чаще всего предпочитала моей компании Петрова. Может, Антона, который, казалось, совсем позабыл обо мне? Не могу вспомнить, когда мы последний раз общались не через Морозову. Или Бяшу, который в любом случае на стороне Ромы, ведь они лучшие друзья? Ах, конечно, и главный лот вечера - Рома, который... А что я могу о нем сказать? Рома, который слишком стремительно привязал меня к себе и стал причиной страданий и новых страхов? Сейчас он не является тем Ромой, о котором я хочу говорить. Задерживаю большой палец на кнопке, стирая буквы. Бездумно отказываться от возможной новой жизни не стоило.

Хорошо. Я приеду

18:41

Завтра контрольная по физике, но теперь я не беспокоюсь о ней. Шкаф вывернут, я пытаюсь сообразить как более компактно сложить вещи. Кажется, сам лес в ответ на мой взгляд грустно завывает. Пейзажи села стали мне родными. Но не люди в нем.

***

Последний раз моя кожа касается холодного дерева подоконника. Я провожу по оконной раме рукой, замечая, что двор слишком выдает одиночество хозяйки. Соседские участки выглядят живыми. Там нет сугробов, там тропинки протаптывают несколько пар детских ног и ещё две — взрослых. По вечерам в их окнах мигают огни, днем из них выглядывают родители, наблюдая за маленьким людьми на залитом водой участке во дворе. Коньки разрезают лед на кривые участки, в точности такое же острое лезвие гуляет по моему телу. Гуляло. Рома сказал, что в трудной ситуации я всегда могу обратиться к нему. Насколько должны быть пустяковыми мои прошлые проблемы, если сейчас его нет? Все его слова — пустой детский лепет.

Свист тяжелых колес машины останавливается у дома. — Валерия, — настойчивый, но аккуратный стук доносится из-за двери. — Вы готовы выезжать? — Анатолий Владимирович, — улыбаюсь водителю. — Отнесите вещи в машину, пожалуйста. Десять минут и я выйду. Быстро хватаю первый попавшийся под руку листок. «Мой милый Ромочка, я тебя ненавижу люблю. Думаю, что ты никогда не простишь меня за то, что я собираюсь сделать. Прости, но я так больше не могу. Я не могу каждый день видеть твоё лицо, твои руки, зная, что не могу к тебе прикоснуться, потому что ты сразу же от меня отдалишься. Я ничего тут не добьюсь, ты же наверняка знаешь о моей мечте стать известным архитектором. Всё еще не понимаю, почему ты ушел в ту ночь, да и не хочу больше понимать. Неужели тебе правда плевать? Я не понимаю тебя. Завтра же поменяю номер, поэтому не думай звонить. Никто не полюбит тебя сильнее меня. Будь счастлив, прощай!» Ставлю на краю листка поцелуй любимой красной помадой. Руки трясутся, я откладываю ручку, не желая перечитывать текст. Плевать, сколько там ошибок и грязи. О какой любви вообще могла идти речь в таком месте с таким человеком? Затуманенными симпатией глазами я смотрела на него, но ничего и подобного любви быть не могло. Ощущаю себя Татьяной. И это так ужасно! Встрепыхнувшись, бросаюсь к ящикам под столом. Я забыла слишком важную вещь. Хотя, наверное, назвать ее важной будет как окрестить себя полной дурой. Страницы дневника, которые посвящены ему, летят на стол, а остальной дневник — в мусорный пакет. Если он ещё не прочел записей, то самое время. А если он уже в курсе их содержания, то пусть сам решает, что с ними делать. Мне они больше не нужны. Мне уже не нужно ничего, что может напоминать о нем. Хотя наверняка я буду с болью в груди вспоминать его оскал. Волнение течет по венам, когда я в очередной раз поднимаюсь в свою комнату, заглядывая на самую верхнюю полку шкафа. Ещё один момент, который стоит оставить тут. Оставить и показать, что я слишком горда, чтобы забрать его с собой. Ветровка, которую я не надевала с того вечера ни разу. Она уже давно не пахнет им. Я уже не вспомню его запаха. Мне тяжело дышать рядом с этими воспоминаниями, но я не ухожу. Стараюсь вспомнить, не забыла ли что-то ещё важное. Что-то, что сможет пробудить в нем вину. Я не знаю, что это может быть. Меня мутит то ли от волнения, то ли от обиды. Скорее от осознания, что я слишком долго жила неправильно. Я должна быть благодарна отцу за то, что он позволил пробыть в этом месте всего пару месяцев. Не хочу вспоминать счастливых моментов. Улыбка дается мне тяжело, но смотреть на наполовину полную банку витаминов, принесенную Антоном, без нее я не в силах. Трепет души вызывает и его сестра, которой я обещала ещё хотя бы одну встречу. Она ещё мала и, надеюсь, просто не вспомнит меня. Я не хочу расставаться ни с кем из них, но оставить хотя бы какую-то информацию о моем будущем — значит, оставить подсказку для Пятифана. Другой вопрос в том, будет ли она ему интересна, но рисковать я не хочу. Мне будет сложно его забыть, и я не позволю вторгаться в мою жизнь дважды. — Валерия, — Анатолий заходит в дом с натянутой улыбкой. Он всегда омерзительно вежлив. — Пора. Послушно киваю мужчине, но, кажется, я даже не уловила того, что он сказал. Пелена стоит перед глазами, я стараюсь сосредоточиться на чем-то незначительном. Наверное, все это сейчас должно стать для меня незначительным. История закончена, страница перелистнута, грифель сточен. Но я все равно сжимаю до боли ладони, слыша, как в унисон со стуком колес чемодана стучит мое сердце. Когда я прошла через ворота впервые за несколько лет, то под ногами хрустел нетронутый снег. Тогда из-под него выглядывала жухлая трава и ветки. Теперь дом, в который я вселила хоть каплю уюта, провожает меня все с тем же снегом. Только сейчас не выглядывает черная земля, нет покрытых тонкой корочкой льда луж и ели пахнут сильнее. Из-за плеча оглядываюсь на столб, на котором приклеено объявление, колышущееся от ветра. Я знаю, что на газетной бумаге красным цветом выведены большие буквы. ПРОПАЛ РЕБЕНОК Снова. Каждое утро я срывала их и сжигала по пути в школу. Теперь рутина поменяется. Пепельница будет наполнятся в несколько раз быстрее, а жизнь опять будет ограничена. Пропавшие дети больше не касаются меня. — Пора.