После дождя

После этого жизнь просто неслась, оставалось только успевать оглядываться. — Ну, — сигаретный дым растворяется в комнате. — Как-то так и закончилась наша история любви. — И с тех пор вы не виделись? — глаза напротив следят за каждым моим действием, пытаются словить на лжи. Я прекрасно умею читать его. Каждое мое действие требует надежного оправдания. Благодаря этому у меня есть безопасность, но как же сложно жить без секретов. Эта история и для меня долгое время оставалась секретом. Неким собственным табу, о котором никто до сегодняшнего дня не знал. Но, на самом деле от каждого «Роман» у меня замирало сердце. Романом он был только в школе, наедине — никогда. Некогда шкодливому парню совсем не подходило официальное «Роман», в моей памяти он навсегда остался Ромочкой. — Лёша, — тушу бычок о пепельницу, откидываясь на диван. — Я сто раз тебе уже говорила, что нет. Прошло шесть лет, я даже не знаю, как он сейчас выглядит. Странно… История закончена так давно, а где-то в глубине души плачет Лера. Лера, которая не понимает и по сей день: выбрала ли она этот путь сама или ее вынудили. Я бы даже усмехнулась, не будь эта усмешка замечена Лешей. За пару часов я снова пережила это, но словно не в своем теле. Там все такое чужое… Неизвестное. Кто такой этот ваш Рома и как он выглядит? Почему мои губы до сих пор болезненно вздрагивают, когда я, иногда, пересматриваю немногочисленные совместные фотографии, тщательно спрятанные от Леши? Я часто вспоминаю тот промежуток времени с особой теплотой. Иногда мне хочется не только вернуться в то время, но и остаться там. Ведь я понимаю: чем дальше — тем хуже. Обычно тогда, в мои шестнадцать, я каждый вечер прыгала около шкафа, пытаясь достать до самой сокровенной вещи — Роминой олимпийки. Мы не продали тот дом, и первое время ужасно тянуло назад. Хотелось забрать все оставленное и сохранить в коробке. Может, закопать под деревом, но так, чтобы никто никогда не нашел. А что стало с ней сейчас? Она уже несколько лет пылится на столе или ее кто-то забрал? Со дня, когда все заново закончилось, в моей груди поселилось опустошение. Не думаю, что это из-за того мальчишки. Так детально вспомнив эти моменты впервые, я не могу найти оправданий своей глупости. Однако первая любовь никогда не забывается и мысли, что если бы я поступала и мыслила по-другому — все могло бы сложиться иначе, возможно в лучшую сторону, не покидают. Они будто уходят в туман, когда нужно, но так же часто они беспощадно терзают душу. Я чувствую себя так одиноко! Странно, что с Анной мы говорили обо всем, кроме этого периода жизни и моих теперешних отношений. Может, стоит? Нет. В ее кабинете каждое воспоминание приобретает больший драматизм, а я не хочу чувствовать что-то, кроме отвращения от воспоминаний о Роме. Он не стоил тогда и тем более не стоит моих слез сейчас. Все же кое-что всегда было и останется неизменным: я хочу стереть эти воспоминания. С Лешей же ситуация другая — подруги отговаривали меня от отношений с ним, кричали, что он уничтожит мою жизнь. Жаль, что они были правы. Жаль, что больше друзей у меня нет. Он до сих пор не знает о моих сеансах, потому что всегда был против «мозгоправов», потому что: «Ты низшее звено, если не можешь справиться со своими проблемами сама, а эти недоврачи просто хотят вытянуть из тебя побольше денег, прикрываясь твоими несуществующими детскими травмами». Анна же не знает о существовании Лёши — думаю, тогда она бы точно отказалась от наших встреч, спихивая всё на то, что я неисправима. Я зажмурилась. Оказываюсь на одуванчиковом поле. Нос неприятно щекочет. С Анной у нас договор: как только я захочу отпустить что-то, то представляю одуванчики. Их количество зависит от значимости события. Каждое семечко растения — часть момента. Из них складывается целый. На поле неспокойно — бушует ветер. Вот он своими порывами сбивает меня с ног, закручивая белый пух в сильный вихрь. Теперь поле чисто. Ураган унес с собой все плохое, оставив ничего. Как же мы похожи с этим полем. В груди начинает ныть после всплывшего перед глазами вида искр огня, сжирающих записи. Если так подумать, я помню каждую из них, но не из-за мелькающего, когда-то даже любимого имени. Каждый день я думаю: как же сегодня сложно, даже не задумываясь о том, что так всегда — новый рассвет тусклее предыдущего, а закаты слишком яркие. Возможно, они дарят надежду. Не знаю, чего я больше жду: не проснуться самой или увидеть бездыханное тело супруга. Я даже снова пыталась завести дневник. Первые дни там активно записывалось все, дальше я о нем забывала. Уже никогда я с таким энтузиазмом не описывала мучений, как когда-то сидя на холодном полу около батареи. В памяти опечатался вечер, когда страницы того блокнота я пачкала кровью и слезами. От воспоминаний начинает кружиться голова. Шрамы снова кровоточат. — Ты же знаешь, что он не любил тебя так, как это делаю я? — Знаю. А еще я знаю эту улыбку, — кокетливо хихикаю я, продвигаясь к нему ближе. Он требовательно на меня смотрит, а я касаюсь мягкими губами его щетины. Его подушка тоже пахнет пеной для бритья и сандалом. — Значит, ты знаешь, что должна сделать, м? — мурчит он мне на ухо, хрипло усмехаясь. — Я не хочу сегодня, — стыдливо отвожу глаза, зажмуриваясь — знаю, что будет дальше. — Какого хуя? — доброта выветривается из его голоса, оставляя только неприятный привкус яда и желчи. — Знаешь, что такое супружеский долг? — Мы не женаты. Но, видно, ему очень нравится эта фраза и то, что она означает. Моя теперешняя жизнь — день сурка. Подъем до восхода, ведь я должна быть сногсшибательна всегда. Леша начнёт недовольно возиться, морщить нос и пытаться заставить меня остаться. Если я поддамся соблазну и лягу обратно, он обязательно даст мне выходной. Часто мне даже не приходится о них просить — он контролирует мое состояние. В неподобающем расположении духа я не должна контактировать с клиентами, я не должна портить его репутацию и репутацию заведения. Когда я бываю полна энергии — то не протягиваю руку ему на встречу, вместо этого он получает поцелуй в лоб, я отодвигаю ниспадающие на него пряди и легко спрыгиваю с кровати. Матрас возвращается в исходное положение, а Леша продолжает сопеть. С его храпом мы давно справились, он говорил, что это мешало высыпаться. Но это не помогло избавиться мне от залегших под глазами теней. Все места, куда я ходила до этого, помогали мне отвлечься. Детский сад, школа… Но не работа. О ней я не хочу говорить. По приходе домой Леша снимает с меня пальто и помогает расслабиться. Процесс не дается мне без слез: ему не противно? Мое тело как экспонат в музее, к которому каждый может прикоснуться. Мне уже все равно, я воспринимаю это как должное, но это должно вызывать у него совершенно иные эмоции. Леша говорит, он понимает, что это — часть моей работы. Он знает, как мне противно и понимает, как приятно с ним. Это не всегда так, но безусловно лучше. Вся моя жизнь — сплошное принуждение, против которого я не была. Без таковых элементов сейчас меня бы не было. Не было бы Леры, которая сверкает в свете сапфиров. Чаще в клубе, чем на приличных мероприятиях, но направление Леши позволяет мне сверкать и там. Я не нуждаюсь во многом, но это многое есть. Утром я не заметила конверта на тумбочке. Такое иногда бывало, и я уже знала, что лучше молча подождать. — Тебе не хватает того, что даю я? — скептически спрашивал Леша, даже не поднимая на меня взгляд. В такие моменты я всегда растерянно оглядывалась, будто в поиске того, чего мне могло не хватать. — Так я и думал, — подытоживал он, но деньги оказывались на месте к вечеру. Ни в этой, ни в соседней, ни в комнате на втором этаже я не смогла бы найти чего-то недостающего. Мы вместе ходили по магазинам и через какое-то время в нашем доме появлялось все, на что падал мой глаз. Конечно, это доставляло радость. Представьте себе, какой мой супруг внимательный! Невербально хвалилась новым кольцом я, блеск серебра которого лишь раз отметила при просмотре рекламы. Посмотрите, как мы счастливы! Кричали наши совместные фото. Мы проводили достаточно времени вместе. Точнее, мы проводили слишком много времени вместе, когда я хотела побыть в одиночестве, но слишком мало, когда этого желало моё нутро — в такие дни он уходил с друзьями в бар или оправдывался завалами на работе. Но несмотря на все это, в квартире было слишком много места для меня одной. — Я работаю там же, Лера. — Нет, ты не понимаешь. Это же совсем другое! — всплескивала руками я. — Хочешь — увольняйся и делай, что твоя душа пожелает. Хочешь другую работу? Пожалуйста, все в твоих руках, дорогая. Только тебя никуда не примут. Это не моя вредность, Лера, это твое брошенное образование. Прекращай истерить, тебе нужен выходной? Я пытаюсь, пытаюсь вспомнить! Кто-то мне сказал: «Прекращай выебываться» и я успокоилась. Наверное, это звучало по-другому, но контекст был один. Это не было сказано с желанием, чтобы я отстала. После сказанного Лешей: «Прекращай истерить» меня лишь передергивало. Желание разбить еще одну чашку возрастало. Нам обоим стоило научиться держать себя в руках. Но он почему-то этого не понимает. Безусловно, Леша гораздо спокойней, а мой пыл бывает не унять, но всё равно я считала неправильным то, что «истеричкой» в этом доме окрестили именно меня. Иногда Леша произносил это ласково. Звучало это между любимой и солнышком, только вот мне от этого приятно не становилось. Но и возмущаться причины не было: он же не для того, чтобы обидеть. Или это только мои предубеждения? А скандалов и без этого хватало. Он всегда крепко обнимал меня, словно заполнял свое отсутствие этим. И он был прав. Его правота звучала честно, но мне все равно казалась какой-то неправильной. Я должна была согласиться с этим мнением, ведь оно логично и обоснованно, но будь моя воля, я бы не стала. Это как решать задачу. Оформление может быть не таким, каким его требуют, но ответ одинаковый. Кажется, я всегда пользовалась дискриминантом, а Леша использовал только теорему Виета. Вроде бы идти по ней легче, но не всегда понятно. И он вынуждал всех делать так, как делает он. Мысли о решении через дискриминант постепенно меня покидали, а за советом по Виету приходилось обращаться к Леше. Через какое-то время я тоже ее, эту теорему, полюбила. Согласиться с этим казалось проще, чем идти наперекор. Каждую латинскую «D» он перечёркивал красной ручкой, заставляя переделывать. Он довел свой алгоритм решения у меня до автоматизма. Ну куда я пошла бы с этим никчёмным, даже не высшим, образованием архитектора? Лет до тринадцати я жила, думая, что папочка решит и купит все. Его нет со мной рядом, но и особых проблем тоже. По крайней мере, через детскую призму я их не видела. Никто никогда не видел. А взрослые же умнее. Раз не замечают они, значит, — не должна и я. Значит, ничего на самом деле нет. Я придумываю. Иногда до сих пор чувствую себя маленькой девочкой, которая верит окружающим больше, чем себе. Когда пришла пора самостоятельно разгребать проблемы, они не разгребались. Наоборот, превращались в огромный снежный шаг, который катился и катился, собирая в себя все, а потом сбивая меня с ног. Так неожиданно и в такие неподходящие моменты! Либо меня не научили, либо это в самом деле не работало так, но деньги тогда не решали совершенно ничего. Я могла бездумно тратить их, ведь никто этого не контролировал, но на это не было времени. Я так много думала о насущном, что и задуматься, откуда все берётся, не успевала. А сейчас я опять вернулась в свои десять, только осадок шестнадцати тоже со мной. Деньги опять не трачу, скорее даже из-за осознания, каким образом они заработаны. Зато думаю много. Слишком. Только вот трудности не стали серьезнее, чем у десятилетней девчонки. Маленькой мне нужны быть куклы, атласные ленты и самый яркий фейерверк на день рождение. В десять лет я не хотела работать. Я знала, что наследство в любом случае будет моим. А сейчас меня просто что-то держит в этом месте. Я сама привязала себя к нему несуществующим долгом.

***

— Лерочка, — позади раздается цокот каблуков и я начинаю чувствовать знакомый запах табака и дешевого алкоголя, который пытались замаскировать обильным количеством духов. — Привет, милая. — Привет, Маш, — невесомо чмокаю единственную подругу, которая по совместительству является моей коллегой. — У меня для тебя подарок, — она достаёт пакет из-за спины. — Точнее не у меня, а у клиента. — Какого из? — Ну постоянного. — Того старого деда? — Да, — она устало выдыхает, показывая мне содержимое пакета. Белье.

***

Не моргая смотрю на ширму, отгораживающую меня от нескончаемого коридора. На самом деле он короткий, но время там останавливается. Когда глаза начинаются слезиться, я прихожу в себя, щелкая палеткой. Облако пудровой пыли заставляет меня чихнуть. Фиолетовые стены сводят меня с ума. Этот цвет ассоциируется с чем-то неизбежным. В дизайне нашей квартиры нет и намека на него. Впервые он, Леша, подарил мне анютины глазки. Они были синими, не фиолетовыми, но от их запаха тошнит точно так же. Интересно, это связано с самими цветами или с тем местом, в котором мне их подарили? Или это мое подсознание кричит что-то по типу: «Милая, беги! Беги от него!»? Внеплановое собрание всех членов клуба, на которое, как оказалось, была приглашена только я. Тринадцать желтых лампочек подсвечивают зеркало. Я каждый раз сбиваюсь, пересчитывая их. Я готова делать что угодно, лишь бы забыть, для чего тут. Блядские извращенцы. Почему никому из них в голову не пришла идея завязать мне глаза и просто дать отдохнуть? Выхожу в зал, настолько хорошо знакомый, что я готова пожертвовать всем, что имею сейчас, лишь бы сбежать отсюда. Лишь бы остановить наивную себя и сказать, что переступать порог этого заведения — плохая идея. Я улыбаюсь, помахивая бедрами. Тело прикрывает тот самый подарок, здесь все такое грязное, и только мои белоснежные виниры чисты. Мысли путаются. Взгляд не может сфокусироваться на чём-то одном, он бегает из стороны в сторону, вновь изучая уже выученные наизусть лица. Подхожу к пилону, улыбаясь. Обвожу округлые бёдра руками, подмигивая. Каждое моё движение уже отточено до идеала. Сказал бы кто-то шестнадцатилетней мне, что больше сорока мужчин будут одновременно смотреть на меня, раздевая взглядом и жадно облизываясь — она бы точно обзавидововалась. Может, если бы не все мои тогдашние комплексы — всё сложилось бы по другому? Мужчины жадным, голодным взглядом смотрели на меня, виляющуюся вокруг шеста и обливающуюся шампанским, капли которого стекали по гладкой коже золотистой струйкой. Я смущала многих своими воздушными поцелуями, виляя задом. Красивые чарующие глазки из-под длинных и густых ресниц завораживали, а слегка приоткрытые губы манили, когда я — танцовщица делала очередной вдох. Яркий свет слепит, я невольно зажмуриваюсь. Впадаю в ступор буквально на секунду — есть ощущение, что я смотрю фильм, а не живу. Мне кажется, что я чувствую запах пота людей, которые сидят по ту сторону сцены. Меня тошнит. Танец окончен, я игриво поднимаю одну ногу, как бы прощаясь. За кулисами слёзы сами начинают катиться по щекам, обжигая лицо. Я вижу этот грёбанный догоняющий меня силуэт, который узнаю из тысячи. — Валерия, — мужчина поправляет волосы, а после хлопает. — Вы были сегодня восхитительны, бельё чудесно село на вас, — он нагло смотрит на изгибы моего тела. — Не подарите мне приватный танец? — Альберт Юрьевич, — я пытаюсь улыбаться, получается плохо. — Простите, но не сегодня. — Как же так, Валерия, — его улыбка не похожа на улыбку человека, увлекающегося взрослыми девушками. — Я же так старался, — он никогда не видит чего-то, кроме себя. В моих руках появляется небольшой букет одуванчиков. Их белый, вязки сок стекает по рукам, оставляя за собой липкий след. Я смотрю вниз — он растекается по полу, обволакивает мои ноги, затягивает в пучину. Эта мерзость стала моей работой, а если бы одуванчики были настоящими — я истратила бы на них наш с Лешей годовой бюджет за день. В разные дни это и ощущается по-разному. Сегодня не так мерзко как вчера, но более, чем позавчера. Выматывает то, что чувство отвращения к себе есть всегда, оно не зависит от обстоятельств. Чтобы я не держала в руках, будь то ложка или член. Что в моей жизни пошло наперекосяк, что избавившись от одного, появляется другое? Моя аллергия сыграла нам на руку. Анна сказала, что при приступах мне будет ещё легче расставаться с цветами. Семена растворяются в воздухе, словно сахарная вата в воде — в один миг. Этот фактор тоже влияет на мое спокойствие. Так я знаю, что проблемы не передаются другим, а исчезают. Не бесследно, конечно. Ведь в моих руках остаются стебли, которые мне не под силу разорвать. На сеансах мы делаем это вместе. — Прошу прощения, — всё-таки натягиваю на себя эту ебучую улыбку. — Не сегодня.

***

— Лера? — заслышав повороты ключа, окликивает меня Леша. — Все нормально? Через зеркало я увидела, как он вставал с дивана. — Да, вполне, — отмахиваюсь я, вешая пальто в шкаф. — Нет, я спросил: все ли нормально? — начал давить Леша, останавливаясь в проходе. — Да, вполне, — отвечаю подобно ему. — Смотри, какая красота, — отодвигаю горловину водолазки. Он пару раз моргает, в полумраке коридора рассматривая кружевную лямку. Комплект был моего размера, но все равно давил. — Неужели мужчины умеют определять на глаз? — прячусь от его вечно тяжелого взгляда. Неважно, сколько на мне одежды, при нем я чувствую себя раздетой всегда. — Какая мерзость, — играет голосом он, бедрами отталкиваясь от косяка. В его интонациях не слышно отвращения. Он никогда не бывает такому удивлен, будто всего знает, что за сюрприз в этот раз я ему преподнесу. — Разогреть тебе ужин? — всегда по приходе домой спрашивает он. Всегда, когда дома. Чаще всего я встречаю его у порога, сразу замечая, где он был. Иногда я пытаюсь поинтересоваться, пытаюсь заставить его самого признаться, но он слишком уперт. — У тебя помада на воротнике. — Напомнить, кем ты работаешь? На этом мы и заканчиваем. Утром Леша всегда извиняется. Просит, чтобы я оставила на нем в два раза больше подобных отметин. Наша разница в том, что я желаю смыть эту грязь, а он лишь кидает рубашку в ящик, чтобы я потом постирала. Я всегда оттираю чужие прикосновения и не важно — с себя, или с него. Этот день снова сломил меня. Но почему так пусто я себя еще не чувствовала? Это происходило огромное количество раз, но я не могу вспомнить, когда впервые. В груди чего-то не хватает. Сердце медленно бьется. Чувство потери и дежавю. Кажется, скоро что-то вернется…