Принадлежать тебе больнее, чем порезаться стеклом.

26 октября. Зельда. — Выдрать бы с корнями солнце, дабы осталась только луна. Раздражающий аспект мироздания, почему темнота не может являться вечной.. к черту все балансы, почему именно сегодня им приспичило постирать шторы? – с присущим ей утренним негодованием, рыжая уворачивается от прямого попадания солнечных лучей, не открывая светлых глаз, обожженных бесконечным количеством слез прошедшей ночью. Она совершенно не выспалась, да и сон, поглотивший ее черной дырой не принес успокоения. Вновь мягкие губы Фаустуса оставляли пометки «принадлежности» на бархатной коже, после.. впрочем, куда и ночь, туда и сон. Сегодня занятия латинским, а значит, внешне ей придется искоренить все признаки обиды, оставленные Блэквудом даже около поместья Спеллманов по приезде, элементарно не одарив ее улыбкой, дающей хоть какую-то надежду. Фаустус. Идиот. Он поправляет книгу на полке, заостряя на ней внимание. Казалось бы, Достоевский усмехнулся с обложки, вгоняя владельца произведения в мысли о том же вчерашнем вечере. На сильные плечи ложатся ладони, теплые, чужие. Брюнетка проходится влажными поцелуями по предплечью, пытаясь увлечь мужчину в продолжение ночного рандеву. Отчужденный голос заставляет ее отстраниться, с раздражением отзываясь на тихие рассуждения Фаустуса о писателе. Он просто не хотел продолжать, ибо на подкорке накрепко засело другое. Другой запах, другие ладони, другие губы. Более тонкие, со вкусом вишневой помады. Блэквуд был убежден в своей любви к брюнеткам, но пышные темные кудри, выбить, словно кегли, рыжие локоны не могли. — Моника, – он идет к столу, за которым теперь сидела его.. постоянная, если можно так сказать, и лениво ковыряла вилкой завтрак в тарелке, — сегодня забрать тебя не смогу, я буду занят допоздна. – усаживается напротив, оценивая заботу девушки, как должное, и принимаясь за трапезу, хоть та и вовсе не лезла в горло. — Чем ты пытаешься меня удивить? В последнее время это стало закономерностью. – хмыкает кареглазая, недовольно поджав губы. Нет, он ее не любил. Вообще никого не любил и был не уверен, что способен на такое высокое чувство. Убеждается в этом, когда в сердце ничего не «дзинькает» от обиженного заявления молодой особы. Только.. тягу к мисс Спеллман объяснить он не мог. Зельда. Блэквуд будет здесь через час, а она выглядит так, будто ее кошка выср.. стоит следить за речью, каким бы правдоподобным описанием это ни было, хоть это и вызвало смешок на губах. Опухшее лицо вскоре было с горем пополам спасено освежающей маской. Она хотела в это верить. Макияж, как всегда легкий и любимая помада Фаустуса, та самая, вишневая. Строгое черное платье с белым поясом, четко выделяющим талию и туфли на каблуках, визуально превращающих ее из лилипута в гнома. Зельда предпочитала называть себя Дюймовочкой, но от прозвища «гном», данной ей Блэквудом, откреститься не могла. На плече уже красуется сумка с парой тетрадей, которые ведьма не доставала с прошлого занятия. Времени не было, занятия музыкой на пару с дурными мыслями изъяли у девушки все шансы на элементарное «подышать». Фаустус и Зельда. Бесконечный гудок машины, оповещающий юную Спеллман о приезде излюбленного Кадиллака, убийственно разрушает все спокойное, мирное существование в радиусе трех километров, как ей кажется, да и ничем оное не отлично от того, что Блэквуд сотворяет с ней самой. Весь внутренний мир и был изувечен им же, только без несносных автомобильных гудков. — Да иду я, Сатана правый! – налету надевая сапожки, выкрикивает звонко рыжая, но ангельский голосок перебивается звуком все того же гудка. — Несносный, старый.. – скрежет зубов, стиснутых между собой, никак не дает ей закончить свое информативное умозаключение. Зельда имела некую, совсем уж не волшебную особенность: когда она безумно злилась, ее челюсть всегда сначала крепко смыкалась, потом нижняя часть вовсе немного уезжала в сторону. Фаустуса это забавило. В авто она села довольно быстро, ну.. если засекать по минутам.. — Мисс Спеллман, – ехидно улыбается Фаустус. Он был так рад видеть ее возмущенный взгляд, что позволил себе эту редкую улыбку. Внутри возникло буйство эмоций: от пропущенного мимолетно стука сердца до тахикардии. Не это ли значит «почувствовать себя живым»? С Моникой все было иначе даже в постели. Он не чувствовал никакого наслаждения, кроме как от привычного окончания и не имел никакого желания доставлять ей удовольствие. Ну есть, ну стонет, ну красуется… тратит его деньги на белье (хотя своих денег для партнерш он вовсе никогда не считал), ну и ладно. Была и была, в общем-то. Только вот, признаться даже самому себе в неиссякаемом желании зарыться носом в шею его ученицы кажется настолько постыдным, что кровь в жилах начинает стынуть… и по-странному первобытно кипеть одновременно. Спеллман не смотрит на него. Она злилась, но понимала, что сдастся весьма быстро, стоит только встретиться глазами с этим жуком. — Фаустус… – и Зельда застывает. Осекается, но рот ладонью не закрывает, хотя мимика все сказала за нее. Впервые.. она впервые позволила себе такую фамильярность. От такого «панибратства» свело зубы, а секунды молчания тянулись, будто века. — Как Вы сейчас сказали? – он даже убрал руки с руля, хотя они уже ехали по рыхлым тропам от ее дома. Слетевшее имя с ее уст заставило Фауста почувствовать мурашки по всему телу. — Блэквуд… мистер Блэк… возьмись-митесь за руль! – на последней фразе, перепутанная, она сама хватается за него и Блэквуд едва успевает вырулить нормально, сам дернувшись от крика девчонки. Их пальцы соприкасаются, пропуская ток в обе стороны, и он тормозит. Резко, от чего девушка изрядно прикладывается носом об верхнюю часть бардачка или центральную консоль, кому как нравится…