Я прощаю тебя, безумца. И люблю тебя бесконечно

— В чём же страх тишины? Ведь легко её спрячут крики. А ты будешь кричать — обещаю. Так веселей. Боль, узнаешь теперь, как пугающе многолика. Чтоб следы от неё вдруг не стали ещё алей, Впредь зверьком на цепи обязуйся мне быть хорошим. Ты потонешь со мной, в грязной правде пойдёшь ко дну. Только как же понять, почему этот крик истошный Не заглу́шит собой одинокую тишину? С крепкой болью — урок. Под чужою ногой — ничтожный. Чтобы в памяти след — нацарапан и перебит. Знаешь, сколько и я старых шрамов ношу под кожей, Если каждый аксон разрывается и искрит? — Сколько нужно мне сил, раз на горле чужие лапы, Чтоб смеяться в лицо, неизбежно идя в тупик? Этот мир, что померк на секунду под светом лампы, Нас заставил явить, наконец-то, реальный лик. Остаюсь я вот так, зверем, пойманным на потеху, И от крика в глазах безнадёжная чернота. Я желал бы ему подавиться своим же смехом — Да «хозяин», сдаётся, и сам отхватил кнута. В хрупкий миг тишины средь безумий бездушных самых, Раз мы делим с тобой этот маленький личный ад, Пусть я первым спрошу о сегодняшних свежих шрамах И о тех, что давно где-то так глубоко болят. Пусть слова «нетакой», «недостойный», «ненужный» ранят, Пропадают цвета жизни блёклой, в глазах рябя, Знай, что звавшие нас под пинками никчёмной дрянью, Не хотят, в самом деле, дрянными признать себя.