Маттье

Спокойно жить мешали не желающие покидать дурную голову мысли о Дугенисе. Маттье никак не мог определиться, как к нему следует относиться - как к начальству, пусть бывшему, с учетом субординации, или как к предателю Родины, которого надо было бы, наверное, ненавидеть, но не получалось, или как к безнадежно любимому (пора бы уж признаться хотя бы себе самому) бете, которого то ли получилось разлюбить, то ли нет. К мешанине мыслей и чувств добавлялось беспокойство - где он сейчас, что с ним. Понятно, что ничего хорошего - никакой пощады врагам и тем более предателям, законы военного времени, которые раньше воспринимались как само собой разумеющееся, а при столкновении с действительностью, когда речь пошла о конкретном не чужом человеке, стали не то чтобы менее убедительным, но как-то не совсем так, как раньше. Но всё-таки - совсем все плохо или есть хоть какая-то маленькая надежда, или уже вообще никак и никакой? Маттье гнал от себя эти мысли, понимая, что, в любом случае, ничем не сможет помочь и никогда больше его не увидит, но мысли возвращались. Измаявшись, Маттье решил спросить у Ходраса, не знает ли он чего-нибудь. Ходрас время от времени появлялся в приюте, налаживая медицинское обслуживание и курсы медбратьев для старших воспитанников и пытаясь поймать Иоргоса по каким-то своим вопросам. Выслушав вопрос про Дугениса, доктор озабоченно нахмурился и ответил, что не знает, попробует спросить кого-нибудь, но ничего не обещает. Опять потянулись дни. Через пару недель Ходрас под вечер опять наведался в приют и перед уходом нашёл Маттье и отозвал в сторонку для разговора. Маттье догадывался, о чем пойдет речь, и почувствовал, как где-то под ребрами тревожно заныло. - Я узнал про Дугениса, - Ходрас выглядел спокойным, но что-то в его лице и взгляде подсказало, что новости были плохими, сердце сдавило нехорошее предчувствие. - К сожалению, порадовать ничем не могу. Дугенис признан виновным в измене и приговорен к казни через повешение. - Ходрас помолчал. - Приговор приведен в исполнение. Сердце пропустило удар. Маттье опустил взгляд, затем посмотрел в грустные и серьезные глаза доктора. - Мне рассказали, что он не стал запираться, признал вину и пошел на сотрудничество со следствием, то есть всё рассказал, что им требовалось. Так что необходимости в допросах с пристрастием не было. Сильно его не мучали. По меркам безопасников. И ещё - Дугенис активно настаивал, что вы с Латисом ни при чём и ничего не знали. Видимо, постарался, чтобы по его делу вас не привлекли и вы не пострадали. По возможности. - Ясно, господин доктор. Спасибо, что рассказали. - И ещё позволь дать тебе совет, - Ходрас сочувственно посмотрел на Маттье, - Прости, что лезу не в свое дело. Я знаю, как ты относился к Дугенису, и тебе трудно пережить то, что произошло. Чтобы вынести горе, не надо гнать от себя мысли и воспоминания. Позволь себе обдумать и вспомнить всё, что можешь. Вспомни его, не только как офицера - тем более что он был разжалован и лишен всех чинов и званий. И не как шпиона, которого каждый порядочный республиканец обязан ненавидеть. Никто ничего не обязан. Помогать и содействовать преступникам, конечно, нельзя, а чувства - личное дело каждого. А в первую очередь просто как знакомого. Вспомни и постарайся с ним попрощаться, оставить в прошлом. Тогда сможешь пережить горе, останутся печаль и воспоминания, но они не будут бесконечно крутиться в голове и мешать жить дальше. - Ходрас смущенно усмехнулся, - Ну, я не доктор Шрейд, но в целом как-то так. Понятно? - Так точно, господин доктор, слушаюсь. - Да какое там слушаюсь. Ты уже не в армии, я тебе не начальник, это просто совет. - Ходрас помолчал и вздохнул. - Жаль Дугениса. Он мне нравился, не как бета, чисто по человечески. Не могу представить, как это он вляпался в такое дерьмо, и теперь уж вряд ли узнаем. И вот еще что, Мэтт, - брови Ходраса сдвинулись, взгляд стал строгим. - Не вздумай придумывать, что ты мог бы узнать заранее, остановить, помочь и всё такое, только зря измучаешься. Что произошло, того не изменить, и это не твоя вина и ответственность. Дугенис был взрослым умным человеком, он сам принимал решения и огрёб последствия, упокой господи его душу или что там в загробной жизни происходит, если она, конечно, есть. Понятно? - Так точно, господин доктор. - Понятно ему, как же. Ладно, надеюсь, поймешь со временем. Ну, мне пора. До встречи. - Всего хорошего, господин доктор. Следующие несколько дней Маттье вспоминал. Не все дни напролет, рабочие вопросы никто не отменял, и на клятых уроках имперского заставляли учить какие-то спряжения глаголов в каких-то то ли прошлых, то ли будущих временах — это при том что Маттье до недавнего времени вообще не подозревал, что бывают какие-то глаголы и их надо куда-то запрягать, и отлично прожил бы без этого знания всю оставшуюся жизнь. Но во время несложных, не требующих обдумывания и внимания дел, в редкие и недолгие минуты отдыха, снова бессонными ночами он не гнал от себя мысли и воспоминания. Маттье помнил совет доктора и старался вспоминать в первую очередь не полковника, а бету - хотя как отделить одно от другого? Даже непонятно, как его тогда называть, если не господином полковником, как привычно - хотя, как сказал доктор, он больше не полковник. Господин Дугенис - странно, просто Дугенис - грубо, по имени - совсем ни в какие ворота. Маттье знал имя Дугениса - Эмиль, но ему было трудно совместить с образом своего бывшего полковника это мягкое, почти омежистое имя. С другой стороны, единственный Эмиль, которого Маттье знал до того, в детстве, был отчаянным сорванцом и влипал во всевозможные истории примерно втрое чаще всех своих ровесников вместе взятых *реверанс в сторону Астрид Линдгрен*, что тоже не особенно походило на Дугениса. С третьей стороны, зачем его как-то называть, если он без того приходит в мысли и встает перед внутренним взором, как живой. Невысокая аккуратная фигура - ни лишней худобы, ни пухлости, ни избытка мышц, всего ровно как надо, небольшие, но крепкие кисти рук и такие же аккуратные ступни (откуда-то вспомнилось слово "аристократичные"), тщательно подстриженные темно-русые волосы, правильные черты лица. Улыбка, которая изредка чуть приподнимала уголок строго сжатых губ и отражалась в серых глазах под прямыми темными бровями. Прямая осанка, скупые, но изящные движения. Негромкий суховатый голос, в котором Маттье со временем научился различать иронические интонации. Маттье сам не заметил, когда из-за полковника перестал замечать всех остальных бет и привычное уважение к начальству превратилось в восхищение и любовь. Безнадежную - Маттье не страдал неоправданным оптимизмом и понимал, что с Дугенисом ему ничего не светит. Полковник обращался с денщиком лучше, чем большинство офицеров, ругался редко, не орал и тем более не рукоприкладствовал, но это было не от какого-то особого расположения. Он со всеми подчиненными обращался без крика и ругани, что не мешало при необходимости доходчиво объяснить всю неправоту, недопустимость допущенной ошибки и глубину профессионального падения, не повышая голоса и без использования бранных слов. Он обеспечивал Маттье необходимым обмундированием и амуницией, заставил его подтянуть грамоту и счёт, но это тоже было всего лишь в рамках ответственного отношения к подчиненному. Маттье никогда не рассчитывал на большее, но надеялся, что Дугенис к нему привык и позволит быть рядом, сколько получится. Получилось недолго. Однажды пасмурным вечером мысли и воспоминания переполнили чашу и тоска стала невыносимой. Маттье наскоро отговорился то ли срочными делами, то ли плохим самочувствием, вышел за ворота приюта и зашагал по дороге. Машинально свернул на тропу, ведущую через лесок к ручью. Он помнил это место - однажды был здесь с группой старших воспитанников на заготовлении прутьев (нет, розги в приютах с недавних пор были запрещены, но среди ремесел, которорым обучали в приюте, было изготовление корзинок и прочее плетение из лозы). Маттье остановился на мостике, смотрел на воду и шептал все те слова, которые никогда бы не решился сказать Дугенису вживую, не выбирая выражений, сбиваясь с Вы на ты и обратно. Восхищение, признание в любви, упрёки, что такой умный и так бездарно просрал свою жизнь, жалобы на тоску и отчаяние, прощание... Маттье имел довольно смутное представление о религии, но полагал, что после смерти не всё заканчивается, и помолился тем богам, которые могли его услышать, чтобы посмертие Дугениса сложилось удачно, воздаяние за грехи было не чрезмерным, и было бы ему потом счастливое перерождение или загробная жизнь или что там положено. Под мостом бежала вода, как будто унося тоску и горе, превращая их в совместимую с жизнью печаль. Стемнело, пора было возвращаться, не хватало еще сбиться с тропинки и заблудиться. Маттье не знал, как, когда и где похоронен его бывший полковник, но у него в памяти остался ручей, непонятный куст над водой (это была ива, но Мэтт не силен в ботанике), и тот вечер, когда он похоронил (фигурально выражаясь) и оплакал (опять же фигурально выражаясь, альфы не плачут, это был дождь) Эмиля Дугениса. Эту ночь Маттье впервые за несколько суток проспал спокойно, увидел во сне что-то, что не запомнилось, но оставило ощущение светлой грусти, и проснулся более-менее бодрым и готовым к повседневным обязанностям и новым свершениям.