Маттье

Одним из необходимых явлений нормальной жизни, добавленных в интернаты для бет, были праздники. Хотя с праздниками все было не так просто. Имперские, типа дней тезоименитства и прочего почитания свергнутой династии, теперь не справлялись. Республиканские в недавно присоединенных провинциях тоже не вызывали особого энтузиазма. С религиозными тоже всё сложно, учитывая разнообразие имеющихся верований (с этим была отдельная проблема - как и чем удовлетворять религиозные потребности воспитанников приютов, но это уже другой вопрос). Оставались сезонные, и главный из них - новый год, который к тому же, так удачно сложилось, по всей Республике и бывшей Империи отмечался примерно в одно и то же время, чуть позже зимнего солнцестояния (в отличие, например, от тех же горцев *привет Самайну*, но не о них сейчас речь). Новогодние традиции, предания и персонажи, конечно, в разных местах были разными. Поэтому воспитанникам вкратце рассказали о новогодних обычных разных мест, более подробно - конкретно о североимперских, а при организации празднования решили сосредоточиться на украшении помещений и дворов, угощении, подарках, дневных гуляниях с зимними развлечениями (благо погода случилась как по заказу - снегопады сменились ясным солнечными днями с небольшим морозом) и вечерних посиделках с песнями и танцами. Кроме организованных приютом подарков (это был отдельный геморрой - что бы такое полезное и приятное подарить нескольким сотням разновозрастных детей и подростков с учётом имеющихся ресурсов и откуда это добыть по сходной цене без ущерба для качества, - в котором Маттье принял непосредственное участие, после чего ему казалось, что отныне и до конца жизни от слов "новый год" и "подарки" у него будут приступы икоты, дрожащих рук и дёргающихся глаз), воспитанники по возможности и желанию сами делали подарки друзьям или, если хотелось, воспитателям и прочим сотрудникам. В основном это было что-то самостоятельно изготовленное. Маттье несколько удивился, когда и ему досталось некоторое количество изделий детско-юношеского творчества, и он оказался одарён табуреткой, тремя корзинами разного размера, фартуком с петухами, полосатыми носочками на небольшую омежью ногу, носовым платком с кривовато, но старательно вышитой буквой М, пряником и двумя рисунками - с ёлками и снежинками и с чем-то отдаленно человекообразным в синей одежде, которое напоминало страдающего ревматизмом рождественского гнома, но, судя по подписи корявыми красными буквами размером чуть меньше нарисованного существа "МАТЕ", было портретом. Праздничный новогодний вечер проходил с обеда до ужина в общем зале, куда вмещались все воспитанники и сотрудники. Программа была большей частью свободная, включала в себя минимальное количество поздравительных речей, а также тихие и не очень развлечения на выбор - песни, танцы, игры, рассказы, - перемежаемые заранее подготовленными концертными номерами. В основном, конечно, в концерте участвовали дети - от малышей, старательно исполнивших нехитрые песенки, танцы и стишки, до старших, которые участвовали не столь массово, но те, кто захотел, подготовили сложные и красивые вокальные, инструментальные, танцевальные и даже акробатические номера. Некоторый вклад в концерт внесли преподаватели и работники, удивляя воспитанников и друг друга неожиданным умениями. Например, директор Сатырос продемонстрировал фокусы, старший медбрат Стефан Титанос - красивые химические опыты с дымом, искрами и другими зрелищными и звучными эффектами, старший скотник Бернар привёл двух пастушьих собак, которые, как оказалось, кроме пастьбы овец, знали много других трюков, а столяр Бибер исполнил известную новогоднюю мелодию на самодельном ксилофоне, не преминув напомнить ученикам, что настоящий мастер по дереву должен уметь распознавать все виды и сорта древесины на звук, на вид, на ощупь, на запах и на вкус. Учитель словесности Вардалос самолично не выступал, но он в свободное от изучения и преподавания языков и литературы время (которого у него почти не было) увлекался музыкой и каким-то непостижимым образом изыскал в своём расписании несколько часов в неделю на музыкальные занятия с воспитанниками. Поэтому он участвовал в постановке и репетициях, а также аккомпанировал на клавикордах большей части музыкальных номеров. А потом на сцену позвали Мирея. Он смущённо улыбнулся и запел что-то про новый год, зиму, мир-дружбу-любовь-надежду, вроде бы, простенькое, но все слушали, затаив дыхание. Маттье тоже слушал во все уши, хотя обычно был скорее равнодушен к музыке, и пытался понять, что же такое цепляющее было в этой песне. Голос у Мирея был ни низкий, ни высокий, без обычно поминаемых при описании омежьих голосов звенящих или, наоборот, грудных бархатных нот, но какой-то удивительно чистый и сильный. Он вёл мелодию без малейшей фальши и лишних призвуков, пел, как дышал, как будто, совсем не напрягаясь, но так, что все звуки и слова были отчётливо слышны. И еще чувствовалась радость Мирея, которую он сам испытывал от песни и которой, забыв про робость и смущение, он был готов поделиться. Маттье столкнулся с Миреем, когда праздничный вечер заканчивался и все расходились по своим делам, неловко похвалил пение, смутился, перевёл разговор на новогодние поздравления и, недолго думая, передарил Мирею маленькие полосатые носочки - чего добру пропадать, ему все равно малы, а омеге пригодятся, чтоб не мёрз и не простужался, тем более ему надо горло беречь. Мирей смущённо поблагодарил и отдарился тоже носками побольше размером. Счастливая улыбка на его лице опять сменилась робкой, сияющие глаза опять были потуплены, но у Маттье в памяти застрял тот Мирей, каким он был во время песни - радостный, свободный и бесстрашный. Носочки, которые Маттье получил от Мирея, были тёплые и крепкие, хорошего альфьего размера. Судя по всему, Мирей тоже получил продукт детского творчества и, недолго думая, передарил на первые попавшиеся подходящие ноги, опять же, чтоб зря не пропадало. Маттье хотел примерить обновку, но почему-то пока не стал и оставил на свежеподаренной табуретке около кровати. Сон почему-то не шёл. Маттье ворочался и пытался понять, почему вдруг один конкретный подчиненный не идёт у него из головы. Мирей, начав работать в хозчасти приюта, поступил в распоряжение старшего кастеляна Панкратия Ксантиппа, тихо шуршал по кладовым и коридорам с охапками белья и одежды, никаких неприятностей не доставлял. Ксантипп, заведовавший всеми запасами белья и одежды, подчинённого не хвалил - он почти никогда и никого не хвалил, - но и не ругал, не жаловался, а со временем даже начал поговаривать, что когда-нибудь лет через ...дцать, когда он уйдёт на покой воспитывать внуков, Мирей, может быть, сможет сменить его на хозяйстве. Мирей со временем освоился, стал чуть менее запуганным, хотя по прежнему смущался и робко опускал глаза. Он оставался таким же мелким и худым, но выглядел менее измождённым. Фигура не то чтобы округлилась, но приобрела более плавные линии и стала менее сутулой. Лицо осталось скуластым и заостренным, но на щеках появились ямочки, губы стали менее бледными и чаще улыбались, аккуратно подстриженные волосы приобрели здоровый блеск, а челка была подрезана чуть выше тёмных бровей и не заслоняла глаза. Мирей оставался замкнутым и не очень общительным, но неплохо поладил со всеми - и с работниками, и с учителями, и с воспитанниками. Оказалось, что Мирей хорошо управляется и охотно возится с детьми, особенно маленькими, и немалую часть немногого свободного от основных обязанностей времени он помогал воспитателям. Директор Сатырос, который ухитрялся уследить за всем, что происходило во вверенном ему учреждении, незадолго до нового года поблагодарил Маттье за то, что он нашёл для интерната такого хорошего сотрудника, заранее извинился и предупредил, что собирается в скором времени предложить Мирею Стефанидесу перейти в воспитатели и, таким образом, лишить хозяйственную службу работника. Маттье ответил в том смысле, что начальству виднее, а Мирей пусть сам решает, где ему работать. Ксантипп проворчал, что опять он окажется без помощника, но смирился, тем более что в ближайшие лет двадцать он увольняться не собирался, потому что был уверен, что без него все развалится и все будут ходить в лохмотьях и спать на голых досках. (Злые языки также поговаривали, что Панкратию Ксантиппу было бы тесно в пределах одного домашнего хозяйства, да и с сыновьями, зятьями и внуками он лучше всего ладил, проживая отдельно и ограничиваясь регулярными, но недолгими посещениями. Кроме того, в приюте у Панкратия было гораздо больше поводов для ворчания, которые он с удовольствием использовал. А его ежедневные стычки с мастером Бибером, с которым ему, казалось бы, было нечего делить и негде сталкиваться, похоже, бодрили обоих стариканов и приносили им своеобразное непонятное окружающим удовольствие.) Маттье с Ксантиппом вдвоём вбили в голову Мирея, который что-то там надумал себе о долге и обязательствах, что без него хозчасть не развалится и что он ни в коей мере не должен закопаться навсегда в простыни и рубахи, а, наоборот, волен выбирать ту работу, которая ему больше подходит. Так что Мирей почти уже получил должность помощника воспитателя младшей группы, оставалось только сдать зачёт по имперскому языку. Мирей, как и все сотрудники, учил имперский и должен был в обозримом будущем сдать по нему зачёт, но для учителей и воспитателей этот зачёт был необходим сразу при вступлении в должность. С имперским у Мирея было так себе. Он вырос в южной части республики, где имперцы встречались редко и их язык почти не использовался, поэтому ему не пришлось освоить его ни в детстве, ни потом. Учился он старательно, язык ему давался средне - ни особо хорошо, ни плохо. Дополнительной трудностью было то, что грамоту Мирей знал плоховато, читал и писал с трудом, поэтому для начала дополнительно подтягивал чтение на республиканском и, прикусив от усердия губу, выводил прописи. Зато неожиданно помогли песни. Мирей, освоившись в приюте, начал напевать во время работы или в задумчивости. Сначала потихоньку, потом окружающие, прислушавшись, стали уговаривать его петь погромче - во время работы, пока он, вместе с наряженными на помощь в бельевых кладовых старшими воспитанниками, занимались разбором, починкой и переделкой казённого имущества; когда он помогал воспитателям занимать, унимать и укладывать детей; во время отдыха, и при прочих удобных случаях. А словесник Вардалос стал задавать ему учить песни на имперском, сначала простенькие, потом всё сложнее. Песни Мирею давались легко, а заодно усваивались слова, выражения и произношение. Со временем Вардалос начал давать Мирею уроки музыки, не только в связи с имперскими песнями, но и вообще по пению и музыкальным инструментам. Маттье краем уха слышал про пение Мирея, но не обращал внимания и только под новый год внезапно расслышал. Маттье уже почти засыпал, когда ещё раз глянул на оставленные на тумбочке носки и вдруг поймал у себя несколько мыслей. Ему почему-то вдруг очень захотелось получить от Мирея что-то, что тот не просто случайно передарил, а приготовил сам и специально для Маттье. И в ответ подарить что-то специально для Мирея. Он заметил, что до сих пор обращал на Мирея не так уж мало внимания и замечал и запоминал значительно больше, чем ему самому казалось. Несмотря на то, что Мирей не вязал носки самостоятельно, а просто недолго подержал их в руках, Маттье почудилось, что они слегка пахнут ландышами. И запах ландышей в последнее время мерещился ему регулярно и всегда в связи с этим омегой, хотя тот совершенно точно не имел личного аромата - ни ландышей, ни вообще чего бы то ни было. Все вместе смутно беспокоило и, может быть, означало что-то важное. На этом месте Маттье решил, что лучше он сейчас не будет забивать себе голову и просто заснёт, а потом обдумает это всё в следующем году.