Маттье

- Слушай, Стеф, а нюхательные галлюцинации бывают? - Маттье, закончив очередной спор со старшим медбратом об увеличении полагающейся лазарету нормы расходных материалов, перевёл разговор. - Чего? - опешил Стефан. - Галлюцинации - это когда тебе что-то кажется, чего нет на самом деле. - Я знаю, что такое галлюцинации. А ты откуда взял? - Прочитал. Маттье давно сдал обязательный зачёт по имперскому языку, но вредный словесник Вардалос не оставил его в покое и периодически твердил, что раз уж Маттье легко даются языки, то не худо бы ему выучить ещё какой-нибудь (на недоуменный вопрос, зачем, строго ответил, что грех зарывать способности в землю, надо использовать и упражнять), да и имперский надо улучшать, для чего регулярно на нем разговаривать, желательно не только о работе, а также читать и писать, причём не только хозяйственные ведомости. Писать Маттье было некому, ни на каком языке, разговоры на отвлечённые темы тоже нечасто случались, а вот к чтению постепенно привык и возымел привычку перед сном, если день был не очень трудным, понемножку читать газеты или книжки на имперском или республиканском, которые одалживал в библиотеке. Выдуманные романы про любовь у Маттье особого интереса и доверия не вызывали, историй про войны и драки ему и в жизни хватило, а вот рассказы про путешествия и дальние страны шли хорошо. Описание галлюцинаций и прочих признаков умственных расстройств попались в какой-то газетной статье, посвящённой новым методам содержания безумцев и организации сумашедших домов. Маттье слегка забеспокоился, нет ли у него самого галлюцинаций, которые могут предвещать грядущее безумие, и решил посоветоваться с медиками, тем более в той самой статье продвигались идеи, что безумие - это не божья кара, а болезнь, и, хотя пока что медицина не достигла особых успехов в лечении безумцев, это, несомненно, впереди, ибо прогресс не стоит на месте. - Какие, говоришь, галлюцинации? - Нюхательные. Когда чудятся запахи, которых, на самом деле, нет. - Обонятельные. Наверное, бывают, если зрительные и слуховые существуют, то почему бы нет. - А от чего они случаются? - Я не специалист, но там пока что и специалисты мало что понимают. Вроде бы, считается, что из-за каких-нибудь повреждений мозга - травм, отравлений или внутренних болезней. - А дальше что? - А по разному, как и с другими болезнями и травмами. Иногда пациент выздоравливает, иногда становится хуже, бывает, что совсем плохо. А ты почему спрашиваешь? - Да так, - смешался Маттье. Но Стефан уловил его нерешительность, включил в себе медика, пригрозил сдать Ходрасу и строго велел рассказывать всё, как есть. Маттье ещё помялся и таки рассказал настырному медбрату, что в последнее время ему иногда чудится запах ландышей. Стефан ещё поднажал, вытянул из Маттье, что ландыши ему обычно мерещатся поблизости от Мирея, задумался, заглянул Маттье в глаза, уши и прочие места, постукал, потыкал, велел посмотреть туда и сюда, проделал ещё какие-то непонятные манипуляции и ещё немного подумал. - Ну, вот что. Я с настоящими безумцами дела не имел, но пациентов с временно помраченным сознанием навидался. Горячки, травмы головы, перепой и так далее. Ты на них не похож ничуть, и вообще, насколько я могу судить, здоров и в здравом уме. Можешь, конечно, сходить к врачам провериться. Но мне кажется, беспокоиться за твой разум не надо. - Тогда с чего мне эти ландыши чудятся? - Тебе это неприятно или как-то мешает? - Если не нужно собираться в сумашедший дом, то, в общем, нет. Скорее даже приятно. - Тогда не обращай внимания. Или, если интересно, можно подумать, отчего у тебя такие выверты сознания. - И отчего? - Ну, смотри. Можно предположить разное. Например, что в твоём сознании Мирей каким-то образом связался с ландышами, и теперь рядом с Миреем ты поневоле их вспоминаешь, и от этого тебе чудится запах. - С чего бы это? Я ландыши-то видел, кажется, раз или два в жизни. Правда, в последний раз именно в том парке, где потом в первый раз встретил Мирея. Но это как-то слишком сложно, нет? - Да кто ж его знает, голова - предмет тёмный и исследованию не подлежит *(с)*. Всякое может быть, тем более что ваша первая встреча была в особых обстоятельствах, может, поэтому у тебя в голове так случайно состыковалось. Но есть ещё вариант. - Ты так смотришь, будто хочешь сказать что-то нехорошее. - Не то чтобы нехорошее, но - в общем, сам суди. Может быть, ты считаешь Мирея своим омегой, и поэтому чувствуешь его запах, который все остальные не ощущают. - Да что ты несёшь? Мирей - омега без запаха, на него заглядываться - все равно что на малолеток. К тому же, он мой подчинённый. И ему уже от альф досталось. Это ж кем надо быть, чтобы лезть к нему с такими намерениями? - Это ты головой думаешь и сам, скорее всего, искренне веришь. Но иногда, сам знаешь, подходящий партнёр принимается, минуя разум - носом, ушами, сердцем и не знаю, чем ещё. - Да я на него и не смотрел никогда, кроме как по работе. И он ведь не пахнет совсем, как же его можно вопринимать как омегу? - Человек - это не только запах. А в личном аромате, скорее всего, кроме той составляющей, которую мы чуем носом, есть ещё какие-то вещества, которые мы не замечаем и не распознаём, но, все же, как-то воспринимаем и реагируем. Может быть, и ты как-то так отзываешься на Мирея. Это значит, что он - в высшей степени подходящий для тебя омега и твой организм велит тебе хватать его и тащить в триаду. - Твою ж дивизию! Куда тащить, в какую триаду? У него и течек не бывает, и триада ему не нужна, он сам говорил. - В общем, всё сложно, - подытожил Стефан. - Впрочем, тебя никто не заставляет вот прямо щас бежать и срочно что-то делать. Погоди, может, само рассосётся. У тебя сейчас другая проблема на носу. - Что ещё? - Гон у тебя скоро, знаешь? - Вот же ж. Точно? - Точно-точно, зуб даю, твой. Неужто сам не чувствуешь? - Я его сам у себя обычно поздно замечаю, дня за два. - Через неделю где-то, чуть раньше - чуть позже. Ещё есть время подготовиться и отпроситься с работы. Тебе есть где и с кем? Маттье озадаченно помотал головой. С кем - ладно, в одиночку он переносил гон не раз и без особых проблем, а вот где? В интернате предписывалось брать на этот период отпуск и покидать территорию, чтоб случайно не попасться на глаза воспитанникам, не напугать и не смутить, тем более что у многих старших с альфами в гоне были связаны травмирующие воспоминания. - А в прошлый раз ты как обошёлся? - Ну так это ещё в армии было. - Погоди. Это ж сколько времени прошло? - Не помню точно. С прошлой весны, вроде. - Почти год! У тебя всегда такие длинные промежутки? - Раньше раза три в год, чётко. Это в первый раз так долго. - Что ж ты, балда, к врачу не пошёл? - А зачем? Я как-то не обращал внимания, нет - и ладно. - Прекращение или резкое изменение цикла может быть признаком серьёзной болезни. - Может, и галлюцинации оттуда? - Маттье стало не по себе. Болеть не хотелось, серьёзно - тем более. - Погоди пугаться. Может, это просто реакция на травмы, болезни, стресс или потрясения. У тебя были? - Что? - Травмы, болезни, стресс или потрясения. Маттье пожал плечами. Травм и болезней не было, что такое стресс, он так и не понял, а потрясения - ну, Дугенис, арест, увольнение из армии, работа в приюте, ландыши эти несчастные, это считается? - Имей в виду, - серьёзно предупредил Стефан, - после долгого перерыва гон проходит гораздо тяжелее обычного. А тут ещё Мирей - погоди, не кипятись! Речь не о нём, а о тебе. Если твой организм решил, что нашёл своего омегу, будет ещё хуже. Накроет так, что папа не горюй. В одиночку тебе этот гон точно не пережить. Тебе точно совсем не с кем? А в бордель? Тоже нет? Похвально, но проблемно. Хоть добровольцев набирай. Или, может, мне самому тебе помочь. - На хмурой физиономии Стефана читалась решимость пожертвовать собой ради дружбы и мэттовского здоровья, но радости у него такая перспектива точно не вызывала. Маттье поспешил с благодарностью, но твёрдо отказаться. Стефан, вроде бы, с облегчением выдохнул. - Тогда хотя бы к Ходрасу сходи. Он что-нибудь посоветует, хотя бы успокоительных каких-нибудь. Отвар я, в крайнем случае, могу сам тебе сварить, но Ходрас лучше разбирается. Не угукай, а сходи, серьёзно тебе говорю. Завтра у него как раз приём. Не пойдёшь - я сам тебя ему сдам, предупреждаю. Маттье взял предупреждению и на следующий день отпросился и съездил в город в армейский лазарет. Ходрас его выслушал, выспросил, осмотрел, обнюхал, и в результате подтвердил, что скоро гон и, скорее всего, с предсказанными Стефаном осложнениями. В самом худшем случае альфы натурально теряли рассудок - обычно временно и обратимо, но все-таки. А осложнённый гон - это стопроцентное показание к госпитализации, так что лучше Маттье провести его в лазарете. Тут за ним присмотрят, успокоительными травками напоят, при необходимости скрутят и не дадут навредить ни себе, ни другим. Ходрас порывался оставить Маттье в лазарете прямо сейчас, чтобы заранее понаблюдать и приготовиться, но Маттье упростил отпустить, клятвенно обещая, что доделает срочные дела, оставит распоряжения на время отсутствия и, честное слово, вернётся не позже чем через два дня. Отпроситься в отпуск и уладить дела в приюте получилось без проблем. Незадолго до отбытия случилось неожиданное. К Маттье подошёл Мирей, помялся, и вдруг, подняв на Маттье отчаянно блестящие темные глаза, предложил помочь с гоном. Маттье опешил. В голове уже слегка мутилось. Хотелось то ли сгрести омегу в охапку, то ли наорать и прогнать, то ли рвать и метать, но он сдержался, буркнул "Спасибо, не надо", развернулся и поспешно ушёл. Маттье не обладал особо бурным темпераментом. После самых первых раз в юности гон у него проходил довольно спокойно. Иногда ему помогали сослуживцы-беты, иногда справлялся сам, но никаких особых мучений и неодолимых порывов и желаний не испытывал. В последние разы разве только смущали неуместные мысли о Дугенисе. Но в этот раз Маттье, действительно, накрыло, как никогда раньше. Потом он не мог отчетливо вспомнить, что было, в памяти остались только невнятные фрагменты. Маттье то забывался тяжёлым сном, нахлебавшись отваров, то маялся, запертый в одиночной палате, пытаясь снять напряжение подручными средствами, то изо всех сил сдерживался, чтоб не орать и не громить казённое помещение. В недолгие периоды просветлений Маттье отводили проветриться на хоздвор, где он обычно закрывался от греха подальше в дровяном сарае и старался сбросить лишнюю дурь, работая пилой и топором, и отвлечься укладыванием аккуратных поленниц. А потом его опять накрывало по новому кругу. Но все когда-то заканчивается, закончилось и это. Всё и все остались живыми, здоровыми и, с основном, неповрежденными. Правда, как потом выяснилось, Маттье как-то в хлам сгрыз казенную подушку с наволочкой, порвал одеяло и обломал ножки у стула, но ударным трудом на заготовке дров компенсировал ущерб, так что, в целом, претензий к нему не было. Когда гон отпустил, Маттье проснулся ослабевшим, растерянным, с болями по всему телу, но с более ли менее ясной головой. - Ну, наконец-то, - радостно заявил Ходрас, - Вид у тебя - краше в гроб кладут. Но ничего, оклемаешься. Маттье попытался подняться и рухнул обратно на погрызенную подушку. - Тише-тише, - сказал Ходрас, - потихоньку. Куда ты скачешь? После затяжного осложненного гона тебе потихоньку надо набираться сил, а не прыгать козлом. - Сколько времени прошло? - просипел Маттье, зацепившись за слово "затяжной". В горле было сухо и больно, как будто наждаку наелся. - Три недели. - Сколько?! - Маттье опять рванулся и был перехвачен Ходрасом. - Лежи спокойно, кому говорят! Три недели, бывает. Интересный случай, хотя трудный. Но теперь всё кончилось, полежишь - оклемаешься. - Я не могу лежать, мне надо срочно в приют! Я ж только на неделю отпросился. - Будешь рыпаться - привяжу к кровати, - пригрозил Ходрас. Я предупредил, отпуск тебе продлили, приют без тебя не развалился, тебя ждут, но справляются. Не бузи. Будешь спокойно выполнять предписания - раньше восстановишься и встанешь, раньше выпишем. Маттье обещал не бузить, но к концу дня все-таки ухитрился слезть с кровати, добраться до умывальника, полюбоваться на собственную исхудавшую физиономии и круги под глазами и с грехом пополам сбрить щетину. А на третий день начал уверять, что он уже совсем поправился и набрался сил и пора отпустить его восвояси. Ходрас упирался, ругался и грозился, но к вечеру в лазарет заглянул Стефан по каким-то своим делам и заодно навестить Маттье, и Ходрас плюнул и отпустил Маттье под наблюдение Стефана и его собственную ответственность. Стефан приехал не верхом, а в повозке. Маттье уселся рядом с ним, попытался взять вожжи, получил отказ и совет сидеть спокойно и не рыпаться и задумался. Ходрас сказал ему, что такой тяжёлый гон, почти наверняка, был, действительно, связан с тем, что Маттье, скорее всего, встретил подходящего омегу - этот факт бесполезно отрицать, можно только принять к сведению и иметь в виду. Судя по обрывочно запомнившимся снам и навязчивым мыслям, это был, действительно, Мирей. И это было скверно - с учётом отсутствия течек и прошлой работы в борделе, внимание альфы могло только испугать или обидеть омегу. Мысли о Мирее заставляли смущаться и злиться. А тут ещё это его предложение помочь в гоне - почему, зачем? Может быть, Мирей хотел обменять постельные услуги на что-то нужное, но что бы это могло быть? Хотел бы денег - так бы сразу и сказал. И вообще, это было непохоже на продажу, хотя, конечно, всё может быть. Может быть, Мирей пытался расплатиться, или отблагодарить за давешнее спасение, или отдать долг? А вот это было обидно. Маттье никогда никого не принуждал и начинать не собирался. Так и не придя ни к какому выводу, Маттье решил думать о слегка запущенном за время вынужденного отпуска приютском хозяйстве, а не об омегах, с Миреем общаться пореже и поменьше и надеяться на лучшее. Может, как сказал Стефан, само рассосётся.