Маттье

— И зачем нам это всё? — проворчал Маттье. — Ты о чём? — уточнил Стефан. — Я о гоне. Вот какая от него польза, кроме сплошного беспокойства? — Хочешь пожаловаться на тяжёлую альфовскую долю? — ехидно спросил бета, — Омегам не легче, у них течки, а потом ещё рожать с риском для жизни. — Оно конечно, но у омег есть хоть какой-то смысл. Во время течки есть возможность забеременеть, и понятно, зачем она. А у альф гон вообще никак не влияет на возможность зачатия и тра… телесной близости, — устав приюта обязывал следить за речью, даже вне присутствия воспитанников. — Обычно даже наоборот, течка и гон в триаде происходят в разное время, так ведь? Ну и на фига тогда эта хрень? В смысле, морока. Беты ведь отлично участвуют в зачатии безо всяких гонов, почему мы так не можем? На этот раз гон не подкрался незаметно, Маттье заранее почувствовал его приближение и теперь планировал отпуск, закруглял дела и попутно жаловался Стефану на жизнь. — Все вопросы к Создателю, — отмазался Стефан, — Ну или к врачам и учёным, к учёным врачам лучше всего. Хотя это дело тёмное и, насколько я знаю, ещё неясное. Что-то там насчёт гормонов — это такие вещества, которые вырабатываются в организме и влияют на то, что в этом самом организме происходит. И вот это всё ваше альфовское — и образование узла при вязке, без которой практически невозможно зачатие, и усиленное обоняние, и реакция на ароматы омег и бет, и свой собственный запах, и даже повышенная агрессивность (я не о тебе, я об альфах в среднем) — это всё получается под влиянием каких-то альфовских гормонов, которые есть либо только у альф, либо у альф в заметно большем количестве, чем у остальных. Но почему-то эти самые гормоны не могут аккуратно вырабатываться ровно в нужном количестве, накапливается их избыток, время от времени происходит переполнение и гормональные бури, ну и вот. Как-то так. Если интересно, могу книжку дать почитать, там, правда, сложно, она на имперском и для неспециалиста понятно одно слово из трёх, предлоги, в основном. — Потом как-нибудь, сейчас не до того. Ты мне хоть объясни по простому, надолго это всё? Годам к сорока хоть пройдёт? — с надеждой уточнил Маттье. — С чего ты взял? — удивился Стефан. — Полегчает, может, немного, реже будет, но совсем пройдёт гораздо позже, в глубокой старости. По разному, но чаще всего годам к семидесяти, а иногда и за восемьдесят. — Вот гадство. — Маттье представил себе долгие грядущие годы, отягощённые буйствами гормонов. — Ну вот, судя по Вардалосу, например, после шестидесяти ещё всё активно и регулярно работает, — уточнил Стефан. — По кому? Учителю Вардалосу? Словеснику? — поразился Маттье. — Ты что-то путаешь. Вардалос недавно добыл откуда-то ещё несколько часов в своём рабочем расписании и организовал для всех желающих — и воспитанников, и сотрудников — дополнительный курс по изучению языка горцев, обосновав это тем, что стыдно не знать язык соседей, тем более когда они-то на твоём говорят. Маттье подумал и тоже пошёл, сам толком не зная почему. Может быть, признав разумными доводы о полезности языка соседей, может быть — вняв призывам Вардалоса, что, мол, у него есть способности к языкам и грешно их зря растрачивать, не упражняя и не используя, а может быть — поддавшись на подначку, что с имперским-то он справился, а с горским, небось, слабо, ведь это гораздо сложнее. Мирей и Стефан с Инесом тоже участвовали. Мирей в последнее время увлёкся горскими балладами и решил подучить язык, чтоб понимать, о чём там поётся, тем более что по мелодии ориентироваться не всегда получалось. У горцев были бодрые и подвижные песни о том, что враги сожгли родной дом, убили всю семью, разорили поля, угнали скот, и сейчас, мол, поющий идёт мстить и собирается в ближайшем будущем погибнуть в неравном бою, предварительно забрав с собой на тот свет как можно больше супостатов. А в протяжной и заунывной песне, наоборот, зачастую сообщалось, что мир прекрасен, погода прекрасна, родные горы прекрасны, родной дом прекрасен, и как прекрасно возвращаться домой бок о бок со своим прекрасным возлюбленным, когда дома ждёт третий супруг, который прекраснее всех на свете вообще. Мирей пытался объяснять, что в горских мелодиях оттенки чувств и эмоций передаются непривычно, но очень тонко и точно. Маттье верил ему на слово, но сам ничего такого расслышать не мог. Инес больше всего интересовался старым горским письмом — так-то горцы переняли тот же алфавит, что использовался в Республике и Империи, но кое-где в особо отдалённых местах, по особо важным случаям и среди особо упёртых консерваторов по прежнему использовался исконный местный. На взгляд Маттье, эти невнятные закорючки были ещё хуже нотных, но его утешало то, что Вардалос обещал, что всех горской письменности учить не будет, а только желающих и после того, как они хоть немного освоят речь. Стефан особого интереса к языку и культуре горцев не проявлял, а на уроки ходил, кажется, за компанию и чтобы побольше времени проводить с Инесом. Также он регулярно наведывался к библиотекарю за помощью в домашних заданиях и, судя по припухшим губам обоих, освоение незнакомой речи продвигалось усердно и интенсивно. Чем дальше Маттье учил горский язык, тем больше любил имперский — такой знакомый, понятный, простой и приятный. Горский был не то чтобы очень сложный, но какой-то совсем чужой и непривычный во всём — в словах, смыслах, построении фраз, звучании и произношении. Звуки относительно легко давались только Мирею и ещё нескольким приютским бетам, которым также повезло с музыкальным слухом, а остальные ломали голову, уши и язык. И вот в разгар очередных языковых трудностей Маттье было особенно трудно представить себе, что у Вардалоса, который неустанно впихивал в головы всех желающих, а также вовремя не увернувшихся нежелающих языковые премудрости, бывают ещё какие-то телесные потребности и реакции. Нет, Маттье, конечно, знал, что Вардалос — альфа, но полагал, что если у того и были какие-то альфовские заботы и радости, то когда-то давно, в далёкой молодости, а теперь остались только музыкальные и словесные штудии с краткими перерывами на еду и сон. — Это ж ясно, — в свою очередь удивился Стефан, — по изменению запаха, и выходные у него чётко в соответствующее время раз в полгода. Даже на мой не особо чувствительный бетский нос ощущается, а ты же альфа, должен лучше чувствовать? У тебя с обонянием вообще как? — В целом нормально, но как-то странно с чужими запахами. Я их не то что бы не чую, но, если специально не принюхиваюсь, то не замечаю и не запоминаю. Не знаю, почему. Маттье, действительно, плохо различал чужие личные ароматы. За последние годы единственными запахами, которые привлекли его внимание и врезались в память, принадлежали Дугенису и Мирею, да и то насчёт второго было непонятно, есть ли он на самом деле или только в воображении Маттье. — Странный выверт памяти и внимания, но, наверное, вариант нормы. Был бы ты разведчиком или врачом, это бы, наверное, сильно осложнило тебе жизнь, а так ничего страшного. — Неужели у Вардалоса, действительно, до сих бывает гон? — продолжал удивляться Маттье. — Как-то в голове не укладывается, хотя не моё, конечно, дело. Но всё-таки интересно, как же он в его возрасте справляется. — Как-как, обычным путём. — Стефан вдруг смутился, — Послушай, мне неловко. Я бы и не завёл о личной жизни Вардалоса речи, если б не был уверен, что это всем очевидно. — Я ничего такого за всё это время не слышал. — Это-то понятно. Во-первых, у нас здесь не особо сплетничающий коллектив, не то что в штабном лазарете. Во-вторых, Вардалоса не обсуждают из уважения, ну и, может, сначала из боязни проблем с зачётом по имперскому, а потом привыкли помалкивать. В третьих, если всё очевидно, то чего тут обсуждать. — Погоди, ты хочешь сказать, что Вардалос в гон с кем-то спит? В смысле, не просто спит, а... ну ты понял? — И не только в гон, — уточнил Стефан. — Опять же, это же понятно по запаху. — С кем-то из наших? — Мэтт, я не хочу сплетничать. Я бы ничего не сказал, если б не был уверен, что ты ещё раньше меня унюхал. На мгновение у Маттье закралось подозрение, что Мирей как будто слишком много времени проводит на уроках у Вардалоса, но он отмёл эту мысль, как недостойную и маловероятную. — Ну раз уж обмолвился, просвети меня, ненаблюдательного и ненюхливого, — попросил он Стефана, — А то я теперь невесть чего навыдумываю или не удержусь и бестактно полезу обнюхивать Вардалоса, а за ним всех остальных. Я никому не скажу. — Да тут и говорить нечего. Судя по накрепко смешавшимся запахам, Вардалос состоит в давно сложившейся паре с Сатыросом. У Сатыроса, наверняка, и метка есть. Они этого не афишируют, но и не скрывают. По крайней мере, запахи не маскируют. Маттье уже устал удивляться. Он, конечно, не считал, что у начальства не бывает таких же потребностей и отношений, как у нормальных людей, но почему-то возможность личной жизни у директора интерната, тем более с учителем словесности и музыки, до сих пор пребывала за пределами его понимания. — Они замужем? А почему фамилии разные? А омега у них есть? — Омега не чувствуется — может, потеряли, может, и не было, бывает же и так, что полная триада не складывается. Про замужество понятия не имею, я их документы и личные дела не читал. Маттье ещё немного поудивлялся на внезапно открывшиеся ему секреты чужой личной жизни, но тут Стефан сменил тему. — Кстати, насчёт несовпадения течки и гона ты не совсем прав. Доказано, что в хорошо сложившихся триадах со временем они могут постепенно синхронизироваться. А вообще, я не понял, чем ты недоволен. Теперь же у тебя омега есть, значит, от гона никаких проблем, а только сплошное удовольствие, разве нет? — Не в этот раз, — Маттье нахмурился. — Мирей не соглашается провести с тобой гон? — посочувствовал Стефан, — Ну, его можно понять. Значит, придётся потерпеть, может, в другой раз. — Он согласен, — мрачно уточнил Маттье, — Это я отказался. — Ты не хочешь провести гон со своим омегой? — настала очередь Стефана удивляться. — Хочу, но не так. Сначала замуж. Потом метка. Потом супружеская постель. Потом гон. — Эк у тебя всё по порядку да по плану. Ну и?.. — Я его замуж зовут, а он не соглашается. На гон согласен, на метку тоже, а замуж нет. — Почему? — Не знаю. — Ну он-то что говорит? — Что-то невнятное, рано, надо, мол, сначала подождать и подумать. Может, он тебе говорил, почему за меня замуж не хочет? Или Инесу? — Мне — нет, Инесу не знаю, но скорее нет. — Может, он вообще уже жалеет, что со мной связался, только сказать стесняется. — Это вряд ли. Он тебя любит, это видно. — Ну, может, немного любит, но не как альфу. — Я уверен, что ты зря себя накручиваешь, поговори с ним ещё раз. Но, наверное, ты прав, лучше не перед гоном, а потом, спокойно и с ясной головой. М-да, как-то у вас всё непросто, сплошные препятствия на ровном месте. Маттье хотел было заметить, что со стороны легко судить, а у Стефана тоже, между прочим, любимый омега почему-то до сих пор вынужден переживать течки в одиночестве, хотя у него есть бета, который мог бы помочь не только отварами да настройками. Но передумал и воздержался от высказываний о чужой личной жизни. Отношения Стефана с Инесом развивались, похоже, в желаемую сторону и к обоюдному удовольствию, но медленно и постепенно. Похоже, у Стефана в голове засел план с обязательными чинными ухаживаниями в течение нескольких месяцев, после чего допустимо заключение помолвки, а ещё через полгода-год, наконец, и свадьба. Неизвестно, что думал Инес, но никаких поправок или альтернативных предложений не вносил. Иногда казалось, что и бету, и омегу несколько тяготит такое немного слишком неторопливое течение событий, но никто из них не решался проявить инициативу. Оно, конечно, чужая душа — потёмки, но Маттье их не понимал. Казалось бы, два свободных человека, оба хотят быть вместе, никаких препятствий, и что им мешает заключить брак в любой удобный момент? Сам Маттье побежал бы с Миреем к алтарю по первому его слову, но Мирей отказывался — мол, слишком поспешно заключать брак опасно, надо подождать и хорошенько обдумать такой серьёзный шаг, чтоб потом не пожалеть. Насчёт серьёзности и обдумывания Маттье был, в принципе, согласен, хотя сам для себя давно всё решил и был уверен, что не ошибается и не пожалеет. Но ему казалось, что Мирей отговаривается, а сам скрывает какую-то другую причину. В минуты меланхолии и неуверенности Маттье начинал подозревать, что Мирей мог передумать и решить, что ему не нужен альфа или нужен, но не Маттье. С другой стороны, Мирей, как будто, всегда был рад видеть Маттье, они с удовольствием пользовались случаем пообщаться и проводили вместе свободные часы или минуты. Помогали друг другу в работе, ходили гулять по окрестным лугам и рощам, выбирались в город. Пару раз ходили в театр на музыкальные представления, где Маттье старался не задавать неуместных вопросов по ходу пьесы и не засыпать в особо чувствительных местах, а Мирей не сердился на его промашки. Разговаривали, делились воспоминаниями, планами и мечтами, узнавали вкусы и привычки друг друга. Учитывая, мягко говоря, неудачный и травмирующий сексуальный опыт Мирея, Маттье старался не докучать ему лишними и несвоевременными поползновениями. Однако Мирей, вроде бы, не чурался прикосновений, охотно отвечал на объятия и поцелуи, иногда проявлял инициативу и, вроде как, давал понять, что не против пойти дальше. Однако, Маттье считал это неправильным. Он не был ханжой и не считал, что разделить постель допустимо только в браке, разные бывают отношения и ситуации. Но в случае с Миреем путь через брак и метку ему казался единственно правильным. Почему-то Маттье был уверен, что все другие варианты были бы неуважением к омеге и будто бы давали понять, что альфа считает его неподходящим для семейной жизни, а только для временной связи и утоления телесного голода за неимением лучшего. Опять же, Маттье не был уверен, что Мирей, действительно, хочет близости, а не предлагает её из благодарности, симпатии, жалости или ещё каких-то не имеющих отношения к любви соображений. Перебрав всё это в голове не по первому (и даже не по десятому) разу, Маттье решил последовать совету Стефана и отложить все выяснения отношений на после гона. А пока что не гонять без толку мысли по кругу, временно перестать с прискорбной регулярностью звать Мирея замуж и получать отказы и сосредоточиться на текущих и срочных делах. В ближайшей перспективе был ремонт крыши, и Маттье до начала гона надо было успеть найти подходящую бригаду кровельщиков по разумной цене, приготовить необходимые материалы и запланировать начало работ как можно раньше, но желательно после окончания своего гона, чтобы можно было лично проконтролировать. Собственно на время гона Маттье решил, не измышляя нового, как и в прошлый раз, напроситься в армейский лазарет. Ходрас, правда, заметил, что одно дело — сбой цикла с осложнениями, а так-то у него не приют для неприкаянных альф, и вообще, давно пора налаживать личную жизнь, а не отсиживаться по армейским охраняемым объектам, но согласился, так и быть, приютить бедолагу. Запас дров в лазарете, правда, остался ещё с прошлого пребывания Маттье, да и лето впереди, но запланирован переезд на новое место, так что физические нагрузки по сборке-разборке и перетаскиванию мебели и успокоительные травки были обеспечены. На просьбу не пускать Мирея (Маттье внезапно обеспокоился, что омега самоотверженно прибежит оказывать помощь, а сам альфа в угаре гона не сможет удержаться), Ходрас удивлённо поднял брови, но обещал. Так что к запланированному дню Маттье договорился с кровельщиками, раздал указания на время своего отсутствия, попрощался с Миреем (кажется, омега был расстроен и обижен, но Маттье не решился расспрашивать и объясняться, тем более что надвигающийся гон уже туманил голову и мешал ясно мыслить) и отбыл в заранее оформленный отпуск, отложив все рабочие и личные заботы на потом.