Маттье

Гон на этот раз был гораздо легче предыдущего, хотя потяжелее, чем до того. Во всяком случае, нормальной продолжительности и в здравом уме и трезвой памяти (насколько это вообще возможно в гоне). Большую часть дневного времени Маттье посвящал больничной мебели, на ночь принимал ходрасов успокоительный отвар, ну и в оставшееся время думал о Мирее (хотя, если точнее, омега присутствовал в его мыслях практически постоянно), обнюхивал позаимствованную из прачечной мирееву рубашку (пахла ли она омегой, с учётом его проблем с ароматом, было неясно, но, как будто, легчало) и снимал напряжение подручными средствами. Мысли о любимом омеге, к которому стремились душа и тело, с одной стороны, усиливали возбуждение, а с другой - помогали быстрее достичь разрядки. Наконец, гон начал отступать и, хотя иногда ещё накатывал прощальными волнами, уже отпустил настолько, что это позволило Маттье обращать внимание на окружающую действительность и думать о чём-то ещё, кроме Мирея и непосредственных задач. - А зачем мы вообще кровати таскаем? - поинтересовался он. - Так переезд же у нас, - ответил один из санитаров, - вообще-то, это здание городской больницы, мы тут временно разместились. Сейчас освобождаем их помещение и переезжаем в другое, поближе к казармам. Маттье посочувствовал. Он и сам-то привык к лазарету именно в этом месте, а тем, кто с ним непосредственно связан, наверное, ещё грустнее будет расставаться. - Ничего, - бодро заметил проходящий мимо медбрат, - там тоже хорошо. Здание поменьше, но сейчас нам такие хоромы и не нужны - боевых действий нет, - медбрат суеверно сплюнул и все повторили его жест, - пациентов гораздо меньше, даже часть персонала сократили. Некоторые, кстати, устроились в больницу, так что останутся здесь. - Хорошо, если всё хорошо, хотя переезд - это всегда такая морока. Ладно, тут, вроде, закончили, дальше сами справитесь? А то мне уже пора. Спасибо этому дому, пойду к другому. У меня дела накопились, и ремонт на носу. - Вот гад! - с чувством высказался медбрат. - Ты чего? - опешил Маттье. - Я не о тебе. Тут какой-то поганец на стене неприличную надпись нацарапал. Жаль, не своё имя, уж я бы тогда его нашёл и он бы пожалел, что жив остался. А теперь его не найти, мало ли народу на этом месте лежало. - Да брось, не кипятись, - откликнулся санитар, - не хочу тебя расстраивать, но это не единственная надпись. Всё равно стены перекрашивать придётся, они и без злого умысла запачкались и облупились. Вот хуже, когда на мебели повырезали всякого, это так просто не замазать. Не пациенты, а вредители. Не все, конечно, но и немногих хватило. - Вы всю мебель забираете? - Нет, часть оставляем - надо будет проследить, чтоб целая и без похабщины, а то стыдно. Хотя там, наверное, привычные, вряд ли гражданские пациенты лучше наших. Ещё ваш Стефан что-то возьмёт для вашего лазарета. Тоже, поди, будет придираться насчёт царапин и надписей. - Стефан будет, он такой. Хотя, может, решит, что дареным кроватям в зубы не смотрят. В крайнем случае, почистим потом своими силами. Так я домой идти-то могу? - Иди на здоровье, только к Ходрасу загляни, если ты без его ведома и согласия покинешь лазарет, влетит всем. Ходрас убедился, что гон у Маттье практически закончился, осложнений и других недомоганий не нашёл и согласился отпустить, только посоветовал дождаться завтрашнего утра. - Зачем? - поинтересовался Маттье. - Завтра Стефан будет. Мы часть лекарств, оборудования и прочего имущества отдаём в ваш лазарет, он приедет принимать. Поможешь ему, потом вместе уедете. Маттье признал доводы доктора резонными, поблагодарил и отправился коротать время до завтра за упаковкой и погрузкой лазаретного имущества. Стефан с утра явился с двумя подводами, санитаром и несколькими старшими воспитанниками для помощи в транспортировке вверенного ему имущества. Кроме того, с ними был Мирей, которого Маттье почуял ещё до того, как увидел - то ли предчувствие, то ли этот его неуловимый ландышевый запах всё-таки имел за собой реальную основу. Маттье об этом не задумывался, он сгрёб своего омегу в объятия и закрылся лицом в тёмные волосы, жадно вдыхая знакомый аромат. Мирей сначала замер, прижавшись к Маттье, а потом отстранился и подозрительно повёл носом. - Рей, ты чего? - удивился Маттье. Мирей не ответил, продолжая принюхиваться. - А он подозревает, что ты ему изменял, - доложил Стефан. Маттье от такого заявления потерял дар речи и изумлённо уставился на Мирея. - Он решил, что ты тут оргии устраиваешь с другими омегами и бетами, - продолжил Стефан, - так что мы пришли тебя встречать, чтобы Мирей мог убедиться, что его подозрения беспочвенны. Хотя, конечно, в лазарете достаточно средств, которые могут отбить все посторонние запахи. Последняя информация, конечно, была насколько не ко времени. Но Маттье был так ошеломлён, что ему было не до обид. - Рей, хороший мой, чего ты такое себе надумал? Никого у меня не было, никакие беты и омеги, кроме тебя, мне не нужны, ни в гон, ни вообще. - Я приходил, хотел узнать, как ты, - обиженно ответил Мирей, - а мне сказали, что ты сказал меня не пускать. Если ты меня даже в гон видеть не хочешь, значит, я тебе вообще не нужен? Маттье хотел было помянуть недобрым словом санитаров с их умением подбирать выражения - трудно было, что ли, сказать, что вообще никаких посетителей нельзя, ничего личного, и никаких обид? - и заодно омежью логику, но первым делом надо было успокоить омегу, который, похоже, успел наделать далеко идущих выводов на ровном месте. - Рей, почему ты мне не веришь? Я ж тебе говорил сколько раз. Я просто не хочу, чтобы наш с тобой первый раз был, когда я ничего не соображаю. Конечно, ты мне нужен, и в гон, и всегда. Я вообще все эти дни только с твоей рубашкой... эмм... обнимался, - тут Маттье вспомнил, что позаимствовал рубашку без спроса и подумал, что, кажется, сболтнул лишнее. - А откуда у тебя моя рубашка? - удивился Мирей. - Ну, это... я её из прачечной прихватил... случайно... Не беспокойся, я её тебе верну, постираю только... и зашью... - Маттье вспомнил замусоленную и слегка погрызенную тряпочку, в которой с трудом можно было опознать казённую рубаху, - или другую такую же отдам, новую, - тут Маттье совсем смутился, но, по всё той же непостижимой омежьей логике, Мирей, похоже, не обиделся на Маттье за кражу и порчу имущества и даже, как будто, остался доволен. - Ты вправду думал обо мне? - уточнил он. Маттье с жаром закивал - да, конечно, только о нём всё это время и думал (ну и ещё иногда о тех, кто придумал больничные койки такими неудобными в сборке-разборке и транспортировке, чтоб им всем икалось, но в другом смысле, и об этом он предпочёл не уточнять). - Значит, я тебе нравлюсь? Как омега? Маттье заглянул в вопрошающие тёмные глаза и предпочёл вместо ответа поцеловать маняще приоткрытые губы. Мирей, видимо, счёл ответ удовлетворительным - он с жаром ответил на поцелуй и покрепче прижался к альфе. Не совсем отошедший от гона организм отозвался на близость вожделенного омеги несколько избыточным энтузиазмом, но Маттье смог обуздать преждевременные порывы и сосредоточился на поцелуях. Вокруг кипела обычная лазаретная суета, усиленная переездом, где-то на заднем плане азартно торговался Стефан, но альфа с омегой не обращали на всё это никакого внимания. Стефан тем временем соглашался взять исписанные мебеля из расчёта три за два, ссылаясь на порчу и износ, - кроме кровати с надписью "у лапочки Стефана самая аппетитная попа во всём лазарете", потому что, мол, она навсегда подорвёт его авторитет раньше, чем её успеют отскрести. Местный медбрат-хозяйственник был готов оставить себе кровать с надписью на память о бывшем сослуживце и его авторитете, но категорически не соглашался с перерасчётом количества, напоминая, что речь изначально шла о не новом оборудовании и призывая Стефана иметь совесть, не придираться и брать, что дают. Но все эти животрепещущие подробности Маттье с Миреем узнали позже и в пересказе, потому что ничего и никого, кроме друг друга, не видели, не слышали и не чувствовали. - Эй! - откуда-то взялся вездесущий Ходрас, - нечего мне тут подавать персоналу и пациентам сомнительный пример, подрывать нравственность и сбивать с рабочего настроя. Мы тебя, похоже, слишком рано выписываем? Если срочно приспичило пообниматься, так и быть, могу пустить в палату, у нас сейчас многие пустуют. Маттье сердито глянул на доктора, но обижаться на Ходраса было неблагодарно и бесполезно. - Вот-вот, - добавил Сефан свои пять грошей, - вы тут не целоваться собрались, а для дела. Мэтт, кровати сами себя не перетаскают. Мирей, займись ящиками с лекарствами и прочей мелочью, там тяжёлого таскать не надо, но нужно следить, чтоб ничего не разбили и не потеряли. Альфа с омегой неохотно расцепили объятия и подчинились медицинскому произволу. Наконец, всё было учтено, упаковано и погружено на подводы. Стефан отобрал у Маттье вожжи и милостиво позволил им с Миреем вернуться к тому, на чём остановились. Возвращаться к поцелуям Маттье пока что не стал, но возможности посидеть в обнимку не упустил. Альфа с омегой помалкивали, прижавшись друг к другу, а беседой завладел Стефан, который одновременно был доволен, что сумел таки урвать сверх оговоренного пяток кроватей, два стола и десяток табуретов, и порицал своего армейского коллегу за прижимистость. - Стеф, - не в первый и даже не в десятый раз попытался урезонить бету Маттье, - зачем тебе столько? Ты что, собираешься переселить весь приют в лазарет и лечить всю оставшуюся жизнь? У тебя даже в самый разгар зимних простуд почти половина коек была свободной, куда тебе ещё? Ты их друг на друга в два яруса поставишь? - Пусть будет, - упрямо насупился Стефан. - Лучше если будет запас и не пригодится, чем наоборот. А вдруг пожар или ещё что. - Тогда всё вместе сгорит, и старое, и новое, - резонно предположил Мирей. - Хм, - задумался Стефан, - может, ты и прав. Маттье, ты же нам выделишь какое-нибудь помещение, чтобы часть можно было сложить отдельно про запас? - Стеф, имей совесть, - привычно вздохнул Маттье, - откуда я тебе дополнительный склад возьму? Помещения не резиновые. - Ну какую-нибудь мааленькую сараюшку, - Стефан сделал бровки домиком, но Маттье давно научился не покупаться на умильное выражение лица, - или хотя бы половину сараюшки. Только сухую и чистую, чтоб ничего не испортилось при хранении. - Подумать надо, - Маттье уклонился от ответа, - А ты мне десяток коек одолжишь, раз тебе их пока всё равно ставить некуда? А лучше два десятка. - Зачем? - подозрительно прищурился Стефан. - В детских спальнях кровати совсем старые. Надо бы заменить хотя бы самые развалюхи. - Ой, не знаю. А вдруг они и эти сломают? Они же, может, даже будут на них прыгать! - Сломают - починим. Стеф, не вредничай. Неужели тебе не жалко детей, которые ютятся на рухляди? Они же с занозами и ушибами к тебе же в лазарет попадут, зачем тебе лишняя работа? Они ещё немного поспорили, но чисто для проформы. И так было ясно, что обоим придётся пойти на уступки, Маттье - выделить Стефану какой-нибудь угол склада для хранения избыточных запасов, а Стефану - поделиться свежеприобретённой мебелью. Обсудив насущные вопросы, Стефан перешёл к пересказу новостей. К Сатыросу и Вардалосу приезжал внук. Оказывается, они, действительно, мужья, скоро уже сорок лет как. А фамилии разные, потому что Сатырос ко времени замужества уже приобрёл профессиональную известность. Поэтому он оформил себе двойную фамилию, а в работе продолжал использовать дозамужнюю. Он - учитель, долгое время был директором одной из лучших школ в Республике, куда стремились отдать своих отпрысков все, кто связывал их будущую карьеру с получением образования. Обучение там стоило недёшево, но способные и усердные в учёбе дети из бедных семей могли при условии высокой успеваемости учиться по гранту. Сатырос руководил школой много лет и уже собирался уйти на покой, разве что оставить себе немного преподавания, но тут до него добрались лица, облечённые властью и ответственностью, и сообщили, что его преподавательский и организационный опыт позарез необходим родине при переустройстве интернатов для бет. Сатырос поколебался - всё-таки дело новое, а у него возраст и силы уже не те, но гражданская ответственность, а также интерес к сложной задаче, бросающей вызов его профессионализму, взяли вверх, и он согласился заведовать одним из интернатов, даже при меньшей, чем на предыдущем месте, зарплате и большей нагрузке. А Вардалос - учёный, специалист по многим живым и мёртвым языкам, мировая знаменитость, преподавал во многих университетах, но в последние годы оставил преподавание, чтобы посвятить время и силы написанию научных и учебных трудов. Однако, он не захотел бросить мужа и занял должность учителя языков и литературы, хотя это было ниже его квалификации. Но Вардалос горячо любил предметы своего изучения, охотно преподавал их всем, с кем его сталкивала жизнь и работа, и даже считал полезным для себя обучать не искушённых в филологии детей и взрослых, потому что это помогало увидеть и понять что-то новое во, вроде бы, давно знакомых предметах. Сатырос и Вардалос специально не скрывали своего замужества, просто не демонстрировали, полагая, что на работе надо заниматься рабочими вопросами, а личные оставлять для нерабочего времени и домашней обстановки. Омеги у них уже не было - овдовели несколько лет назад, но были дети, которые давно уже обзавелись своими собственнымм триадами и детьми. Один из внуков, юноша лет восемнадцати, унаследовал музыкальные способности альфа-деда и как раз отправлялся поступать в консерваторию, по дороге навестив дедушек. Собственно, именно от младшего Вардалоса Стефан и другие любопытствующие узнали подробности о жизни директора и учителя словесности, ибо внук гордился своими дедами и охотно о них рассказывал. Закончив пересказывать всё, что узнал об этом семействе, Стефан перешёл к прочим новостям. - ... А ещё сегодня кровельщики прибывают, вроде бы. - Как сегодня? - подскочил Маттье, - На послезавтра же договаривались. - Не знаю, но говорили, что сегодня. Нет, не знаю, когда точно. Ну чего ты дёргаешься? Ты же своим надавал указаний на все случаи, встретят, разместят, покажут, а работу всё равно ещё не успеют начать. - Всё равно, мало ли что, - волновался Маттье, - А побыстрее нельзя? - Нельзя. Пожалей лошадку, ей и так тяжело. А если мы всё растрясём по дороге, придётся останавливаться, подбирать, заново грузить и увязывать, больше времени потратим. Сиди спокойно, не дёргайся, уже недалеко. Мирей, уйми, пожалуйста, своего альфу. Близость омеги, который взял за руку, прикоснулся губами к щеке и тихо нашёптывал на ухо что-то насчёт того, что беспокоиться пока не о чем, утром ещё никого не было, может, ещё и не пришли, а если уже пришли, то недавно, и всё такое в этом духе, успокаивала и отвлекала. Маттье в целях самоуспокоения покрепче обнял Мирея, зарылся носом в его волосы и засопел в макушку, стараясь лишний раз не дёргаться в ожидании того момента, когда они, наконец, доберутся до интерната и надо будет срочно разбираться с крышей и другими накопившимися делами.