Раствориться в твоем безумстве

Темнота. Она давила со всех сторон. Пугала. Наполнялась звуками капающей воды, шуршанием лап крыс, завыванием ветра где-то там наверху. Когда долго сидишь в такой темноте, твои глаза начинают различать очертания. Но все равно приходится двигаться на ощупь. Здесь мерзко воняло испражнениями. Было холодно до стука зубов. Сыро, поэтому к стене не прикоснешься. На полу лишь потрепанный матрас. Твои крики никому не слышны. Это я понял еще в первые дни, когда только попал сюда. Этот подвал был скрыт от чужих глаз. Впрочем, как и несколько других комнат. Ужасных комнат. Сюда садили непослушных мальчиков. Тех, кто не умел заправлять кровать, кто неаккуратно ел, допускал помарку в тетради. Ты мог просидеть здесь день, а мог и несколько, получая кусок хлеба и кружку воды. Это был самый настоящий карцер. Помню, когда меня впервые сюда зашвырнули как котенка за шкирку, мне было пять лет. Меня только привезли в это место. Мои родители погибли, а других родных у меня не было. Детский дом стал моим домом до пятнадцати лет. Несколько раз я пытался сбегать, но меня ловили, а потом меня ждало персональное наказание от нашего директора с его помощницей. И вот в первый раз я в этом подвале. Мне страшно. Зову, кричу, на ощупь нахожу металическую дверь, сбиваю кулаки до крови. Засыпаю прямо на грязном полу, а просыпаюсь от того, что уписялся во сне. Затем я часто бывал здесь. Я был бунтарем. Не соглашался ломаться. Единственным, чего добились мучители, это привить маниакальную аккуратность. Она была доведена до сверхидеала. Но я отвлекся... В десять лет меня привели в одну из тех тайных комнат. Директор приказал быть послушным. И, если я буду таковым, получу награду. В комнате их было две. Помощница директора - Раиса, хотя, странное имя для дьявола в юбке, и вторая была какая-то миценатка нашего дома. Директор сел в кресло с высокой спинкой. Здесь была кушетка, несколько стульев, какие-то крюки с цепями. Около двери стояла стойка с висевшими на ней разными хлыстами. -Иди ко мне, мой хороший... Встань на колени перед своей Госпожой... Я нахмурился. Я слышал краткие переговоры других детей. Мне было страшно как и любому другому ребенку на моем месте. Я был слабым. И я подчинился. Подчинился им всем, встав впервые на колени. Я ползал перед ними. Облизывал их туфли. Лизал ноги, вылизывая каждый палец. Покорно принимал удары хлыстом... Шесть лет они стирали мою личность. Шесть лет я подвергался тем развратным действиям, о которых даже сейчас стыдно вспоминать. Когда же я смел ослушаться, то снова попадал в камеру. Но, на этом еще ничего не закончилось. В пятнадцать меня отдали в команду бойцов. Нас готовили как солдат. С утра до ночи шли тренировки. Нас накачивали наркатой, выпуская на ринг, где мы бились словно звери на потеху богатым извращенцам. А потом нас отбирали, разводили по тем комнатам, погружая в персональный ад каждого... В шестнадцать лет я был продан одному мецинату. Он купил меня для боев. Вот тогда у меня на плече появилась эта татуировка. Всю свою злость и ненависть я вымещал на противниках, утопая в их крови. Я всегда дрался не на жизнь, а на смерть. На моей шее висел ошейник с электронным замком. Если я ослушивался, получал разряд тока. Так прошел еще год моего ада. Мой хозяин приводил мне девушек. Он любил наблюдать за нами, потому что у самого не стоял. Он всегда диктовал, как я должен поиметь ту или другую. В какой позе. Иногда я спасался в алкоголе или дозе. Это помогало сбежать из моего заключения. Давало иллюзию свободы. В те моменты я был по настоящему свободен. Затуманенный разум, заживающие раны, анаболики. Я уходил в мир грез. Мне было похер на все, что творилось вокруг меня. Я сгорал от ломки, когда был наказан за проигрыш либо еще за какую-то причуду хозяина. До сих пор помню то ощущение, когда кости выкручивало, когда во рту все немело, а голова разрывалась на тысячи частиц. Черепная коробка горела так, что было ощущение огромного жара, ощущение, будто бы моя кожа слезает, лопается, трещит. И тогда я был готов на все... Именно тогда, сгорая в очередном приступе, я словно разделился на две части. Поэтому, когда моя вторая сущность вырвалась наружу, я просто свернул шею хозяину. Не помню, как именно снял ошейник. Не помню, как выбрался из того ада. Я долго бежал. Бежал, не обращая внимание на боль в груди от нехватки воздуха. Бежал без остановки. Потом трасса, дальнобой, длинная дорога. Снова ломка. Очнулся в больнице. Связанный. Натыканный капельницами. Я кричал надрывно, но меня вводили в искусственный сон. Дни и ночи сливались в единый безостоновочный поток. Врачи, медперсонал, утки, катеторы, вливание лекарств и таблеток. А после долгие часы у психиатра и мозгоправов. И на всех наших встречах я им задавал вопрос: почему так и не решился покончить с собой. Почему терпел все то дерьмо? Почему не оборвал все одним размахом острой бритвы, которой брил волосы. Слабость? Не знаю... Несколько лет реабилитации. А потом, прозрение. Я увидел во дворе подростков с рюкзаками. Они говорили о школе. О том, как херово учиться. Я вспомнил себя. Нас заставляли учить абсолютно все. Вдалбливали знания. Способности в математике у меня были всегда. Врач, который вел меня все эти годы, помог мне с документами. Помог поступить в институт. Помог вспомнить мне, что я не дерьмо, а человек. И я начал усиленно учиться. Погрузился с головой в учебу. Но мне нужны были деньги, и тогда я брал несколько раз участие в нелегальных боях. Квартиру и машину я купил именно на те деньги. Дальше познакомился с парнем, которому помогаю и до сих пор с расчетами, за что он отваливает мне определенный процент. После универа выбор мой был очевидным. Я пошел учителем, потому что мне хотелось оставить хоть какой-то светлый момент о себе. Может, чтобы в конце попасть все-таки в рай, если смогу окупить все те грехи... Я тяжело вздохнул. Воспоминания всколыхнули внутри ураган, который я старался усмирить, поглаживая замершую в моих объятиях малышку. Я и сам до конца не мог понять, как это солнышко откликнулось на меня. Я совратил ее. Причинял боль. Вымещал на ней свою злобу. Перетягивал на темную сторону, наслаждаясь властью над ней. Подчиняя ее себе. Теперь я был для нее своего рода хозяином. Имел ли я право на это? Разве достоин я любви этой девочки, у которой впереди вся жизнь? Которая должна быть в компании своих сверстников, а не с таким как я? Но я понимал, что как бы мне этого не хотелось, я не смогу ее больше отпустить от себя. Однажды я честно сказал, чтобы она бежала от меня. Однако, упрямая малышка словно мотылек тянулась ко мне. Раскрывалась для меня. Доверилась мне. Рядом с ней я оживал. Я начинал видеть жизнь в ярких красках, а когда слышал ее тихое "Люблю", мое сердце тянулось к ней, согреваясь в лучах этого ангела. -Вот и вся моя история...Ты хотела ее узнать... Сможешь ли теперь сказать, что любишь такого, как я?..