Я никогда не...

Люциус был шокирован, когда Драко представил меня, как свою пару, на рождественских каникулах. Но к чести Малфоя надо сказать, что сориентировался он мгновенно. Минуты три понадобилось сиятельному лорду, чтобы услышать, принять, переварить информацию и вычленить для себя зло и благо. Очевидно, блага оказалось больше. Он сузил глаза, приподнял уголки губ и начал рассматривать меня подробно, в деталях, как новую трость на витрине. "Сейчас будет давить и прессовать" понял я и решил, что если я выведу скользкого лорда на торг, то мы ещё посмотрим кто кого. Наивным лопушком я давно не был. Нарцисса же просто радовалась, что сын, наконец, остановился и сделал выбор, безоговорочно принимая меня. Именно леди Малфой подошла ко мне после суда и выразила от всей семьи благодарность, предлагая долг жизни. Я его не принял. Сказал, что у нас взаимозачёт. То, что Нарцисса объявила меня на поляне Запретного леса мёртвым, я не забыл. Не могу сказать, что я нервничал перед встречей с родителями Драко, жить мы собирались всё равно на Гриммо, а лет нам уже по восемнадцать, то есть совершеннолетние по всем параметрам, НО над Драко довлело решение главы рода. И я впервые нашёл в своём сиротстве плюс: боюсь отец не оценил бы моей тяги к слизеринцам. Да и связи с Сириусом не принял бы. Пока я в мире грёз представлял своего отца, Люциус начал атаку. Малфой дал добро на наши отношения, обязав меня принять род Поттер, и потребовал от нас летом заключить официальную помолвку. И то и то я сам собирался сделать, но Люциусу это знать было необязательно, поэтому я, под внимательным взглядом Драко, некоторое время размышлял над требованиями. – Я приму ваши условия, лорд Малфой, но жить мы будем в моём родовом гнезде и это не обсуждается. – Я видел, как Драко расслабляется, поняв, что моя заминка насчёт помолвки связана лишь с желанием поторговаться, а не с неготовностью к такому шагу в наших отношениях. – Тем более, Драко тоже Блэк и я планирую сделать его регентом рода, так что ему будет в Блэк-хаусе уютно. Глаза лорда разгорелись, тонкие губы приподнялись в лёгкой усмешке. Когда Драко отказался от рода Блэк, Люциус устроил ему знатный скандал, а тут пожалуйте древний род на блюдечке, особенно учитывая, что у регента прав много, обязанностей – мало. – Выходные вы будете проводить в Малфой-меноре! – пёр буром папаша. Говорят, что прародитель рода Малфоев был викингом норвежцем. Но мне кажется, что это красивая легенда и род вышел из нуворишей: купцов и торгашей, быстро разбогатевших на спекуляциях. – Субботний обед, – отрезал я. По выходным я планировал разнообразно и со вкусом трахать Драко, а не чопорно стучать серебряной вилкой по тонкому фарфору с вензелями. – Это отлично, мальчики! – Резюмировала Нарцисса, положив конец торгам. Синие глаза, как у Сириуса, блеснули и она положила узкую ладонь на предплечье мужа. Тот вздрогнул и проглотил то, что хотел сказать. Блэков Малфоями не исправить. – Но помолвку, позвольте, организовать мне. – Спасибо, мама! – выдохнул Драко. Ему этот диалог дался значительно тяжелее. Мой блондинчик переживал, что папаша испугает меня и я позорно сбегу с поля боя. Иногда мне казалось, что Драко всё тот же мальчик одиннадцати лет, что стоит на подиуме в магазине мадам Малкин, потеет под накинутой тканью, дёргается от случайных уколов булавками и мечтает о другом мальчике: нелепом и никому не нужном, но ему кажущимся самым прекрасным на свете. Что он во мне нашёл? На каникулах в Малфой-меноре мы не остались, уйдя камином на Гриммо. Там меня ждал крестник и его первое рождество без родителей я хотел посвятить Тедди Люпину. Драко не возражал. Драко вообще со мной крайне редко спорил. Я не ожидал, что Малфой окажется таким комфортным в смысле совместного проживания. Такое впечатление, что вся его стервозность и сучность были вызваны исключительно моей недоступностью. Теперь я принадлежал ему каждую ночь, каждый день и Драко был расслабленным, умиротворённым и спокойным.

***

Я брёл по лабиринту наобум, совершенно бездумно, касаясь подушечками пальцев колких веток живой изгороди. Время и опасность не давили на меня, как в прошлый раз, меня вела интуиция и любопытство. Когда за очередным поворотом показалось свечение, я пошёл на него. Завернув за угол, я замер: картина, представившаяся мне была одновременно прекрасной и ужасной. На круглой площадке, обрамлённой бирючиной, из которой собственно и был выращен лабиринт, стоял статный молодой человек. Я сразу узнал его и сердце сделало кульбит. Блики красиво ложились на волосы и черты лица Седрика, что задумчиво держал переливающийся сполохами кубок Чемпионов в руках. – Сед? – робко позвал я. Диггори вскинул голову и улыбнулся мне открыто и искренне. Как не улыбался никогда. – О, привет, Гарри! Рад тебя видеть! – Правда? – Конечно! – Но ведь я убил тебя! – сердце зашлось стаккато от боли. Седрик хмыкнул, прищурился, рассматривая меня и я вдруг понял, что совершенно голый, из задницы подтекает сперма, горло дерёт, а опухшие от поцелуев губы холодит. Этой ночью, после разговора с родителями, Драко брал меня несколько раз, неистово и исступлённо, будто меня отнимали, а он не дал этого сделать. – Если бы я знал, что ты можешь быть таким, то пригласил бы на бал тебя, а не Чжоу. А насчёт смерти – чушь, которую ты возвёл в абсолют и положил за пазуху, как камень. И зачем-то достаёшь его периодически, чтобы бросать в самого себя. Выкинь немедленно! Меня убил Петтигрю, я это совершенно точно знаю. А ещё моё желание славы. Седрик замахнулся и забросил кубок в живую изгородь. Тот с треском исчез в густых кустах, оставляя нас в интимном полумраке. Но я всё равно хорошо видел его лицо: печальное и разочарованное. – Мне так хотелось порадовать отца, что я презрел и разум, и честь, и совесть. Кубок принадлежал тебе. Ты – истинный Чемпион! А я дурак. Не разглядел ни тебя, ни своего нездорового стремления доказать кому-то что-то. Отсюда всё кажется таким нелепым и незначительным. Важна лишь жизнь, смерть, любовь. Жизнь и любовь я проебал. Поэтому мне досталась только смерть. Слова Седрика были пропитаны полынной горечью. Болью несбыточного. Разочарованием в самом себе. Мне стало обидно за него, так и не вступившего во взрослую жизнь, прекрасного, чистого, искреннего, имеющего смелость признавать свои ошибки. Я спросил без надежды на положительный ответ: – Ты простишь меня? – Седрик посмотрел на меня с непонятной эмоцией, а потом хмыкнул. – Я тебя не стою. И ты неправильно ставишь вопрос, Гарри. Простишь ли ты меня? Я задохнулся от боли и неожиданно оказался у Арки смерти. – Прощу! Прощу, Сед! – заорал я и услышал сзади лающий смех. Резко обернувшись, я увидел Сириуса. Подтянутого, стройного, одетого роскошно, даже вызывающе. Его густые волосы были собраны в небрежный пучок, а на лице больше не было печати надлома. – У меня тоже будешь просить прощения, любимый? – хрипловато спросил крёстный и я со всхлипом кинулся в его раскрытые объятия. – Да! – рыдал я в твёрдую грудь, привычно пахнущую вспаханным полем, сухим мехом и мокрым деревом. – Мерлин, нельзя так любить, как я люблю! Глупый. Я так или иначе бы ушёл. Слишком любил тебя. Так любил, что это несовместимо с жизнью. Но ты в этом не виноват! Любовь – это мы сами. Слышишь? – Слышу. Слышу, Сири. Поцелуй меня! – Я запрокинул голову и посмотрел в синие, как звезда Сириус глаза. – Как бы я этого хотел, моя любовь. Но не сейчас. Позже. Подарю эту привилегию Нюниусу, он ведь, дурак, так и профукал свой шанс. Ты должен знать несколько вещей: я тебя люблю. Ты ни в чем не виноват. Живи. Мы ещё встретимся. Сири вдруг резко втянул воздух возле моего виска, а потом оттолкнул меня спиной в Арку. Я начал заваливаться спиной назад, больно ударился лопатками о щелястые доски Визжащей хижины и закрутил головой, дезориентированный резкой сменой декораций. Северуса, молча стоящего в углу, я заметил не сразу. Замер, а потом позвал неуверенно: – Профессор? Снейп вскинул голову, ожигая меня чёрными глазами и сердце на миг остановилось, а потом забилось неровно. Не думал, что когда-либо ещё увижу эти аномально-чёрные глаза. – Мне всегда хотелось, чтобы ты назвал меня по имени, – драгоценный низкий голос. Вызывающий во мне дрожь. Придающей моей жизни смысл после смерти Сириуса. Снейп не знал, что именно он удержал меня тогда от самоубийства. Он и его полные сарказма слова. – Правда? – Да! – Но почему?! Почему ты молчал, почему отверг мои чувства?! – Я не хотел оставлять тебя вдовцом, Гарри. Ты бы ведь не удовлетворился простой связью, я тебя слишком хорошо знаю. А я точно знал, что эту войну не переживу. Кощунством было бы делать тебе больно. И спасибо тебе за чувство, которого я не заслужил и не был достоин. И за то, что проводил меня в последний путь. Это был лучший подарок судьбы. – Северус! От моего восклицания профессор вздрогнул всем телом, а потом дёрнулся ко мне, вжимая в себя до хруста. Руки его дрожали, а запах полыни, тимьяна и горького миндаля был таким упоительным, что у меня помутилось в голове. – Ты подаришь мне поцелуй? – низко и хрипло сказал Снейп. Я, запрокинув голову, смотрел в антрацитовые глаза, где край радужки сливался с краем зрачка, и кивнул завороженно. Чернота приблизилась, поглощая меня, топя в тепле и мягкости губ, в нежности поцелуя, воруя моя дыхание и делясь своим. Я растворился в нём, как растворяются в небытие. – Избранный! Я сморгнул и понял, что стою перед троном. Губы ещё горели от поцелуя, я ничего не понимал, кроме того, что мне невыносимо и болезненно жаль, что я при жизни так и не попробовал на вкус Северуса. Так и не узнал, каково быть любимым им. С трона поднялась мощная фигура Реддла. Тёмные волосы, шоколадные глаза, потрясающая античная красота лица и совершенно непривычные эмоции на нём: вина, стыд, сожаление. Я рассматривал Тёмного Лорда с изумлением. Так вот каким он был до падения. Неудивительно, что у него было столько последователей: Реддл был невероятным! Реддл вдруг изящно для такого массивного тела опустился на колени и склонил голову. – Прости. У меня случился разрыв шаблона. Я ожидал угроз, проклятий, обвинений, но не этого "прости", сказанного глухим низким голосом. Почему все они просят у меня прощения и решают за меня? Почему?! – Это я убил тебя, а не ты меня, – негромко сказал я. Сейчас передо мной стоял не враг, а моя неслучившаяся судьба. И у меня не было к нему претензий. Реддл тоже был жертвой манипуляций, как и я. Просто в его случае они были более разрушительны, самодеструктивны. Я хотя бы душу не разорвал. – Ты дал мне всё! – на вскинутом лице глаза горели фанатичным огнём и я отшатнулся. – Например? – я до сих пор боялся Тома Реддла. Даже больше Волдеморта. Тот был беспримесным, чистым злом. Этот же был дьяволом во плоти: соблазнительным, манким, притягательным. – Ты собрал мою душу! Лелеял и берёг кусок моей души! Подарил мне смерть и покой. – Том... – я не знал, что мне сказать. – Обещай мне в новой жизни попробовать заново! Отступив на шаг, я замотал головой. Я больше не хотел противостояния, не хотел боли и надрыва! Я больше не хотел приключений, о которых так интересно читать, но так ужасно их переживать. – Ты меня пугаешь! – признался я. – Прости... – Реддл вдруг порывисто встал, отошёл и сел на свой трон. – Видишь, в кого я превратился? – он горько окинул помещение взглядом. Пафосный зал Малфой-менора, вычурный трон, гулкая пустота. Я сморгнул и мы оказались на ступенях входа в Хогвартс. – На самом деле это было для меня важнее всех мест и всех благ. Эти серые стены, эти стёртые ступени, ты на них. Мне на самом деле не много надо было: любимый, предназначенный мне судьбой, и Хогвартс, что дарил мне чувство безопасности и принятия. И я не получил ни того, ни другого. Я мнил себя умным и сильным. И меня обвели вокруг пальца как хаффлпафку! Впрочем, поздно сожалеть. Главное, ты – жив. И у тебя есть шансы прожить жизнь долго и счастливо. Проживи её за меня. За всех нас, не случившихся в твоей жизни! – Хорошо, – вымолвил я неловкими губами. Том вдруг улыбнулся мне. Улыбнулся мягко, счастливо, становясь настолько сокрушительно живым и человечным, что мне стало больно. А потом рассыпался светящимися голубыми искорками, какими рассыпается Патронус. Оставляя за собой чувство облегчения, умиротворения и надежды.

***

Проснувшись, я не понял, почему мне так хорошо. А потом ощутил тёплое дыхание на своей шее и жар чужого тела вдоль спины. Драко! Сон-не-сон вдруг накатил на меня неотвратимо, безысходно и схлынул, будто волна, забирая боль, стыд, прошлое. Остался только прижавшийся ко мне Драко. Я понял, что все, кто был дорог мне, прощались со мной, отпуская, закрывая гештальты. Чувство безусловной любви и благодарности затопили меня. И я принял свою судьбу. В той мере, что мне отсыпало Провидение.

***

Фред поймал меня перед торжественной частью выпускного, когда мы, уже одетые в парадные мантии, шли к Большому залу. – Поговори со мной! В глубине голубых глаз затаилась печаль, поэтому я мазнув взглядом по светловолосой макушке идущего впереди Драко, который о чём-то дружелюбно болтал с Гермионой, кивнул и ступил в темноту ниши. – Ты с ним теперь навсегда, да? – Фреду не надо было произносить имя. – Да! – Почему? – вопрос был странным. Это же очевидно. Отношений с Драко мы не скрывали с той самой роковой игры, открывшей слишком много тайн. Многие были шокированы, но нам было плевать. – Люблю. – А мы? – этот вопрос был ещё более странным. – Что вы? – не понял я. – Мы с Джорджем? – в голове я услышал сверчков и шум моря. Два и два в нашем случае не становились четвёркой, так и оставаясь парой двоек. – Фред, зачем я вам нужен? Я искренне не понимаю. – Мы ту игру затеяли ради того, чтобы ты был с нами. – Мерлин, вы старше меня на два года, разве так строят отношения? Люди разговаривают словами, через рот. – Давай поговорим! – я ущипнул себя за бедро. Мне показалось, что я провалился в сон или видение. Но нет, боль была, а резкой смены декораций не было. Сюрреалистичным был лишь разговор. – Фред, я люблю Драко и не оставлю его, если он сам этого не захочет. Но это о моих чувствах. Что насчёт твоих? Я ведь третий лишний между вами. Скажи мне честно, в чём причина твоей настойчивости и истерики? Фред закрыл глаза, вздохнул, а потом сказал тихо. – Я ведь умер в битве, Гарри. Кажется, кто-то из нас сошёл с ума. Надеюсь, это временное помутнение. Я хмыкнул. Ткнул ему пальцем в живот. – Вот ты передо мной, живой, как никогда. – Джордж так хотел, чтобы я жил, что не отпустил меня. Я знаю, что ты тоже умирал. Ты меня понимаешь, как никто. Я хочу, чтобы ты заменил меня Джорджу. Тогда я смогу уйти. Мне хорошо с ним, с вами, но мне плохо. Мне тут не место. Я устал. А потом у меня будто открылись глаза. Я увидел сероватую кожу, тусклые волосы, погасшие глаза. На скуле был росчерк сажи, а волосы сбоку слиплись от запёкшейся крови. Мне стало нехорошо. Запах сажи, гари, крови, пыли осел на слизистой воспоминанием. Бомбарда Нотта, камни, разлетающиеся уродливым веером взрыва, рыжие волосы, залитые кровью и узкая длинная рука, из расслабившихся пальцев которой катится палочка. А потом всё укрывает завеса пыли. И в этой пыли, кашляя и чихая, я слышу крик Джорджа. – Фред... Как это возможно? Фредди... – сипел я, горло спазмировало от ужаса. – Сила любви, веры, магии. Я воспоминание, Гарри. Я просто живое воспоминание. Я изменился сейчас для тебя? – Да. – Потому что ты видел меня мёртвым. – Фред... Нет, пожалуйста, нет... – Прости. Прости. Я больше не могу. Передай Джорджу, что я люблю его. Всегда буду любить. А потом Фред просто рассыпался песком. Тем песком, что наполняют хроновороты. Я упал на колени, пытаясь собрать его, но он тёк сквозь пальцы, как время... Ползая по нише, я выл, не представляя, как я скажу об этом Джорджу. Тёплые руки обвили меня, поднимая, прижали к груди. Под тонким шёлком дорогой мантии, заполошно билось сердце. – Гарри. Гарри, тише. Тише, любовь моя. – Уткнувшись носом в ткань, я судорожно втянул воздух и вцепился в широкие плечи скрюченными пальцами. А вдруг я тоже не вытащил Драко из Адского пламени Выручай-комнаты?! Вдруг и он моё воспоминание, моё страстное желание? Мне страшно было поднять глаза, мне казалось, что моя любовь, наконец ответная, принявшая меня от и до, в полной мере и полноте чувств, сейчас тоже рассыпется песком. Запах талой воды, нежности, трогательный, свежий заполнил лёгкие. Нет, никакой гари, никакой крови. Он жив! Жив! И он мой! Подняв глаза, я зацепился за чёрные расширенные от испуга зрачки, сдвинувшие серую радужку к краям и смотрел в них, заземляясь, приходя в себя, понимая, что оба мы живы, а не чья-то фантазия, желание или боль. Что мы оба живы.

***

Миллиарды людей прожили эту жизнь и ушли, тихо прикрыв за собой двери. Жили, чувствовали, горели, любили, радовались, страдали, ненавидели. Так же, как и я. А потом весь этот мир, коим является человек, взял и схлопнулся. Неужели это так и происходит? Так взрываются звёзды, перестают быть вселенные, проваливаются чёрные дыры. Я терял многих, но почему-то именно смерть Фреда оставила самый яркий след. Ведь он существовал даже после смерти. Я уверен, что ему было тяжело, больно, маятно среди нас, живых. Но любовь Джорджа, всего клана Уизли, огромного количества магов, его друзей, знакомых, близких, тех, кто не хотел этой смерти держала Фреда тут безграничной силой своей веры, любви и воображения. Если бы каждый человек понимал, что смертен, что конечен, осталось бы у нас время на чепуху? Глядя на Фреда, я твёрдо скажу "да"! Потому что чепуха делает нас людьми. А творимая вместе чепуха – близкими. Мы с Драко, определив истинность наших отношений, болтали глупости, лёжа в постели, делились сокровенным, смеялись. И именно эти моменты я помню больше всего, дорожа ими особенно. Как же я смеялся, узнав, что волосы у Драко завиваются, как у всех Блэков, и его это бесит. А я их люблю. Драко обиделся на меня ужасно за смех, мы даже немного подрались. Зато потом как сладко любили друг друга! Мы фантазировали, что когда у нас будет ребёнок, Кричер будет квохтать над ним, как наседка и пускать нас к малышу только по расписанию. Что стоило Драко признаться, что я лучший ловец? Это было признание столетия! Как-то Драко рассказал мне, что однажды заколдовал трость отца и та стала мягкой. А он, десятилетний, сидел за портьерой и хихикал, пока Люциус не вытащил его оттуда за ухо и этой тростью не отшлёпал. Это было смешно, глупо, по-детски, но это делало людьми, и чопорного холодного Люциуса, и прилизанного чистенького Драко. Эти глупости под одеялом, сказанные влажным шёпотом, в розовеющее ухо или зацелованные губы, были ярче всех признаний, красноречивее всех подарков, интимнее, чем секс, ценнее, чем золото. Осознание, что мы не вечны, вполне возможно остановило бы нас от сказанного в запале слова, ненависти, злости, несдержанности, цинизма, презрения. Пониманию, насколько не важно общественное мнение, популярность, слава, власть. Лишь тлен и ненужная суета. Каждый из нас вселенная, а тратим время на ерунду, имея весь мир на ладонях. Считая важное – глупостью и придавая неважному – вес. Я никогда не верил, что могу умереть, хотя смерть часто клала мне костлявые руки на плечи и дышала вечностью в лицо. Но смерть Фреда, опять на моих глазах, опять на моих руках, будто сорвала печать с ощущения бессмертности. Стал бы я тратить драгоценную жизнь, воплощая чужие мечты, а не свои? Я ведь действительно никогда... ... не был счастлив безоблачно. ... не отпускал тех, кого люблю, до конца. ... не плакал искренне, от счастья, а не от боли. ... не видел тёплого ласкового моря. ... не рассказывал о себе всей правды. ... не верил, что могу быть любим и буду любить в ответ. Сейчас я понял, что мне из того, что я никогда не делал до той роковой игры, соединившей меня с Драко, неосуществлённым осталось лишь море. С Драко я стал безоблачно счастлив. Плакал искренне от счастья. Рассказал о себе всю правду. Отпустил, наконец, всех тех, кого любил. И поверил, что любим, любя в ответ. Сейчас пришло время отпустить Фреда. В глазах Драко, смотрящего на меня, был целый мир и он дарил его мне, искренне и щедро. – Что случилось? – произнесли розовые губы, которые так уверенно и твёрдо обхватывали мой член сегодняшним утром, даря наслаждение и любовь. В тёплом дыхании я чувствовал вкус нашей любви: талой воды, зелёных яблок, свежести и начала лета. – Фред. Он ушёл. Я его отпустил. Драко широко распахнул глаза, а потом неистово обнял меня, желая забрать мою боль, мою печаль. Он всё понял.

***

Я никогда не слышал, чтобы люди так кричали. Джордж бился в моих руках, дрался, рвался куда-то. Мне помог Драко, прижавший его ко мне с другой стороны. Мы его не отпустили. Ни тогда, ни потом. Хватит! Слишком много ушло. Достаточно людей хотело исчезнуть и ушли, показывая беззащитные спины, оставляя тем, кто остался, холодную пустоту, которую не заполнить ничем. Люди думают, что хотят исчезнуть, но я точно знаю, что на самом деле хотят, чтобы их нашли.