Голубику есть вредно

      Я чувствую, как по моему лицу расползается кривая улыбка. И где весь мой актёрский талант в этот момент?!       Я нервно дёргаю за пальцы своей кровью и потом модифицированной перчатки на левой руке. — Хээй, Папс, какой сюрприз! Решил в кои-то веки переночевать дома? — я становлюсь на проходе в кухню, загораживая собой другого Санса, который замирает в напряжении. — Что-то случилось? — он звучит обеспокоенно, но также я могу с точностью в семьдесят процентов сказать, что он немного или «немного» под кайфом. Чёрт, я веду себя очень подозрительно, а если он что-то заподозрил? Так, газлайтить его, убеждая, что Фелл — галлюцинация, смысла нет, всё равно нужно будет их знакомить… — Я… Привёллл… Друу.га? — с абсолютно не подозрительными паузами, я отступаю чуть в сторону, открывая вид на не ожидавшего такой подлянки Фела. Папайрус просто останавливается, закрывает глаза на три секунды и, когда Фелл не исчезает, впивается в него взглядом. Я снова встреваю между ними, махая руками, прежде чем кто-либо из них успевает открыть рот: — Я знаю, что тебе это, скорее всего, не нравится, но у него весьма… Запутанная ситуация и я общаюсь с ним уже давно, — ага, четыре часа —, и я уже согласился дать ему пожить у нас, так как у него сейчас нет других вариантов и я беру за него полную ответственность, в случае чего. Ладушки? — я делаю свои самые чистые, большие и детские глаза, зная, что Папайрус не способен противостоять мнимой наивности в них. Он тяжело вздыхает, ясно давая понять, что мой план-импровизация сработал. Будь он трезв, он мог бы ещё поспорить, но травка делает его гораздо менее тревожным и гораздо более истощённым, так что всё проходит относительно легко. — …Ладно, как хотя бы зовут твоего друга?       Я делаю страшные глаза в сторону Фела, чтобы тот не смел даже думать пытаться отвечать, и говорю без секунды задержки первое, что приходит в голову: — Чешир. Он из Хотленда.       Я вновь смотрю в сторону «Чешира», наблюдая за его реакцией. Он смотрит на меня так, будто у него запор, и я понимаю, что нам срочно нужно уедениться, иначе он нас раскроет. — Я пойду покажу ему свою комнату! Еда на кухне! — Я хватаю его за руку и стараюсь подняться быстро в манере прошлого Санса, а не быстро в манере «я что-то от тебя скрываю и оно почти оказалось тебе раскрыто другим человеком и мне нужно пойти и обсудить это с ним на повышенных тонах подальше от тебя», хотя я не уверен, насколько это было успешно.       Оказавшись в безопасности своей комнаты, я приваливаюсь спиной к двери и немного сползаю по ней вниз, смахивая со лба несуществующий нервный пот. Закрыв глаза на пару секунд и собиравшись с мыслями, я распрямляюсь, в два больших шага закрываю дистанцию, которую между нами успел образовать Фелл и ложу обе руки ему на плечи, проникновенно заглядывая ему в лицо. Это не мешает ему начать шёпотом кричать на меня свои мысли: — Чешир? Из Хотленда? Я дальше своего поста там в жизни не был! Ладно, был в Лаборатории но она на той же самой ебучей дороге! —       Я перебиваю его тем же тоном: — Так он ведь тоже! Более того, он не был в Хотлендской лаборатории уже много лет, а его пост стоит вдоль совершенно другой дороги! Ты знаешь кусочек этого сектора, нам нужно только изучить ближайшую населённую зону и пару особенно запущенных улиц и у нас уже будет готова полная легенда, если ты не выдашь себя в первые три секунды общения, идиота кусок! — Ладно, ладно, не ори на меня, псих! — Да ты же первый начал! — я резко отпускаю его и делаю шаг назад, одной рукой закрывая глаза и другую выставляя перед собой — Так, нет, нет-нет-нет-нет-нет, это уже просто уровень детского сада, давай не сейчас, у нас есть дела поважнее. — Например? — он вскидывает бровь и приваливается плечом к моей стене. И когда он туда отошёл?       Я зеркалю его жест, опираясь тазом на прикроватную тумбу, возвращая на лицо свой обычный абсолютно дохлый взгляд. — Например придумать, почему тебе некуда идти и почему тебя никто не знает и почему у тебя нет документов и почему ты нигде не записан и не упоминаешься и откуда ты вообще такой красивый и весь из себя костлявый вылез. — раздражение разгорается ярче на его лице когда он вынужденно признаёт: — Справедливо. — Ну и темперамент у тебя, дорогуша, — нечаянно выскальзывает мысль вслух — Не будь я сам таким же, даже не представляю, как бы я с тобой справлялся. А мы ведь и суток не знакомы, это что-то да говорит о твоей несносности, а?       Не слушая его возмущённый ответ, всё ещё тихий, поскольку мы оба помнили про Папайруса, я опускаюсь на колени перед шкaфом, вытаскивая оттуда набор постельного белья. У нас есть запасные подушки? — -Да ты и сам- — нет, вроде нет… Или были? Вот блин, и спрашивать, наверное, подозрительно будет… — -Ты, мелкий- — я и так сегодня очень выбиваюсь из типичного прошлому владельцу тела притворства, на таких мелких вещах прокалываться не стоит, к тому же Санс никогда не забывал, куда он что-то ложил — -Чтоб ты- — О, мягкая игрушка! Лучше, чем ничего, верно? Его куртка всё ещё в стирке, да и ложить голову на что-то грязное с улицы я ему на позволю, тем более на всю ночь… Может, свернуть полотенце? — - Да ты хоть-! — Да-да, ты задет, я понял, ты поможешь мне постелить тебе внизу или как? Хотя нет, Папайрус может что-то сделать, у нас есть запасные матрасы? Я могу постелить тебе одеяло и простынь, на крайний случай, или ты можешь спать со мной? — я впервые с начала его тирады поднимаю на него взгляд. Он выглядит задумчиво, сбросив весь пар. Харизматичный ублюдок, жаль, что такие как он — не мой типаж. Чтоб он укусил, ему нужно руку в рот засунуть и на челюсть надавить. Я больше по кому-то с реальными кулаками. — Одеяло на полу звучит отлично. — Славно.       Я стягиваю одеяло со своей кровати (всё равно пододеяльник надо было постирать) и разворачиваю его на полу вместе с тем, что я достал из шкафа. Постелив сверху простынь и упаковав плюшевого лиса-подушку в наволочку, а заодно сменив собственное постельное, я бросил на всё это сверху махровый плед и, поступив также с тем, что я приготовил себе, я послал «Чешира»… Нет, к сожалению не нахуй, а чистить зубы, и переоделся в футболку, которую я ещё в начале прошлого перезапуска честно спиздил у Папайруса и использовал вместо пижамного комплекта, который был у настоящего Санса. Мне было слишком сложно надевать его и снимать, длинная мешковатая футболка была куда комфортнее для меня. Папайрусу я сказал, что её гораздо проще и быстрее переодеть утром, «что очень важно для королевского стража, ведь каждая минута на счету!». Фе, аж зубы сводит.       Убедившись, что Фела по дороге до ванной не убил Папайрус, и тоже почистив зубы, я наконец-то отошёл ко сну.       Ну и денёк.

***

      Утром я продираю глаза и направляюсь в ванную… За исключением того, что сперва я спотыкаясь о лежащего на полу Фела. Посмотрев на него необременеённым мыслью взглядом, собрав мозги в кучу, и вспомнив, кто он такой и где я нахожусь, я перебираюсь через него к шкафу, нахожу какую-то тёмно-синюю футболку, красиво обтягивающую мою фигуру подобно тому, как банное полотенце обтягивает тремпель, и пару ничем не примечательных штанов, я бросаю вещи на лицо громко всхрапнувшего гостя, соображаю одеться сам, чищу зубы и нехотя спускаюсь приготовить завтрак. Как бы ни была хороша стряпня Маффет — она была или жирной, или тяжёлой, или сладкой, что я очень не любил, а брать хавку у кого-то ещё — дорого и у них обычно всё вообще плохо. Настолько, что я предпочитал жирное и сладкое, вкус которого абсолютно не переносил, тому, что продавали они.       Так что, сжав свои несуществующие яйца в кулак и на него же намотав несуществующие сопли, я разбил несколько яиц на ковородку, посолил их, и стал неотрывно за ними наблюдать в ожидании. Откуда в Подземелье вообще яйца? Чьи это яйца? Готов ли я их есть?       Пока я задавался очень, несомненно, важными вопросами, в кухню спустился Папайрус. — Утречка, бро. — Доброе утро, Папайрус. — я переворачиваю яйца, как блин, каким-то образом сумев не порвать яичницу на мелкие кусочки, имитируя занятость. — Насчёт твоего друга. — я внутренне холодею, однако максимально расслабленно беру табурет и использую его, чтобы достать спагетти. Пусть эти двое едят непонятно чьи яйца, я обойдусь. — М? — я изображаю выражение блаженной безмятежности на лице, вываливая круглую яичницу на тарелку и поворачиваясь к нему лицом и приваливаясь тазом к тумбе, опуская на неё руки. Левый мизинец нервно трётся о второй безымянный палец сквозь ткань перчаток. — Ты в нём уверен? Какой-то он… Мутный. — Не беспокойся, он никому не навредит. Если его не провоцировать, конечно, но то же можно сказать и про тебя. — я благодушно прикрываю глаза, сладко улыбаясь и проглатываю рвущееся с языка «с той разницей, что ты можешь навредить и если тебя не прoвоцировать». — Откуда ты можешь быть так уверен?! — он срывается, на секунду теряет самоконтроль. А вот и оно. Сейчас я заставлю его понять, как он проебался.       Улыбка быстро сползает с моего лица и я открываю глаза, больше не скрывая выражение холодной неприязни в них. — Оттуда, Папайрус, что он мой друг.       И с этими словами я возвращаюсь к лестнице, на которой сталкиваюсь с застывшим в полушаге Фелом, одетым в те вещи, которые я ему дал. Я подхватываю его под локоть и говорю: — Идём. Оденемся нормально и поедим у Грилби.       По дороге в мою комнату, я чувствую на себе острый взгляд Фела. — Почему ты так меня защищаешь? — ах, вот оно что. Я вздыхаю. — Это не столько то, что я тебе доверяю или что я действительно считаю нас друзьями, чего я не делаю, уж поверь, сколько то, что я хочу дать Папайрусу понять, что он неправ. — и, похоже, что-то есть такое в моём тоне или в том, как я продолжаю прочно цепляться за его плечо даже в безопасности своей комнаты, потому что Фелл не расспрашивает. Я сглатываю, продолжая говорить, даже если не хочется, потому что у меня впервые есть чувство, что я могу кому-то доверять и я хочу, чтобы Фелл это знал, — Он думает, что я не помню перезапуски. А раз я их не помню, то и значения происходящее со мной не имеет. Я же такой же болванчик, как и остальные. Пустышка. Способ удовлетворить любопытство Человека. Потому что только он, Папайрус, здесь чувствует настоящие, весомые чувства и только ему здесь плохо и одиноко. — я смотрю в пол, игнорируя взгляд Фела, смаргивая злые слёзы. Дебильное эмоциональное тело.       Спустя какое-то время, мой гость подаёт голос: —… Хочешь шутку? — я в ответ на это вытираю лицо перчаткой и поворачиваю к нему голову, — Если быстро выдернуть чеку у гранаты и поднести ухо к дырке, то можно услышать, как увеличивается средний мировой айкью. — я выдаю пару влажных смешков и шмыгаю носом. — Это самая тупая шутка, которую я слышал в своей жизни. — Тогда у меня для тебя ещё оч-чень много материала, berry. — Not so berry. — Что? — Это моё имя. Потому что я не настолько сладкий, как пытаюсь прикинуться. — Ну да, ты довольно солёный.       В ответ я бросаю в него свёрнутой чёрно-серой курткой с мехом, напоминающей его собственную, сам натягивая светло-синюю ветровку и сапоги. К моему сожалению, подачу он ловит до того, как она бьёт его в лицо. — Идём, прогуляемся.