Сын маминой подруги

Громкая музыка Феликса не оглушает. Несёт его по тёплым волнам, заставляя тело двигаться то плавно, то резко, и бесспорно красиво. Феликс любит танцевать. Он двигается в такт, он двигается так, будто соблазняет всех парней вокруг, но соблазнять – не его цель. Из этого клуба он уйдёт с теми же, с кем пришёл: с Сынмином, Ханом и Чанбином. С друзьями, первый из которых вечно чилит у бара с мартини, второй щенячьим взглядом пялится на одного из танцоров гоу-гоу, и третий, самый старший, который вроде гетеро, но всё равно ходит с ними по гей-клубам в качестве охраны. Мало ли, что случится? Вдруг Хан вляпается в какое-то дерьмо по глупости или Сынмин из-за своего острого языка. Вдруг к Феликсу опять будут нагло приставать? Чанбин всегда неподалёку. А Феликс танцует. Поднимает руки и, закрывая глаза, поднимает голову. На его кукольном личике тоже танцы: глиттеры вместе с веснушками пляшут под светомузыку, искрятся, сияют. Прямо как Феликс сегодня. Ему хорошо. По венам свобода. По венам алкоголь – всего-то парочка коктейлей, зато как расслабляет. — Красиво двигаешься, — слышит он за спиной, над ухом. Не открывает глаз, чувствует близкое присутствие, но не ощущает на себе рук – приятно. — Смотрю и не могу оторваться. Феликс улыбается, даже не оборачиваясь. Плевать ему, как выглядит этот парень. Феликс не заостряет на этом внимание, для него все красивые, каждый человек по-своему. Красота – не то, что производит на него впечатление. Но впечатлений хочется. Хочется эмоций, приключений. Поэтому он откидывает назад голову и говорит незнакомцу прямо в ухо: — Зачем смотреть? Танцуй со мной, — звучит игриво, многообещающе. Двигается так же. — Я приглашаю. Парень соглашается. Руки на поясе тёплые. Ладони большие, по ощущениям больше, чем ладони Феликса. Всё ещё не впечатляет и всё ещё приятно. Феликс не спрашивает имени – это просто танец. Парень позади него – просто парень. У Феликса нет цели кого-то соблазнить, это получается само по себе, но из этого клуба он всё равно уйдёт с теми же, с кем пришёл. А близкое присутствие между тем ещё ближе. Феликс прижимается к «просто парню», заводит руку назад, касается волос. Мягкие. Ладони мягко скользят с пояса Феликса на оголённый живот. — Не возражаешь? Этот хотя бы спрашивает. Феликс усмехается: — Ты бы уже получил по лицу, если бы я возражал. — Умеешь драться? Ох, он умеет… Чёрный пояс по тхэквондо тому подтверждение. — Не драться. Обороняться, — но это всё, что нужно знать этому парню. А всё, что нужно сейчас Феликсу, ощущать тёплые руки – это его максимум. Эти руки не опускаются ниже, они лишь слегка прижимают к себе, не настаивая. Несправедливо. Этот парень трогает его, а Феликс его – нет. Поэтому он опускает свои ладони на его и, открыв глаза, опускает взгляд. Да, чужие ладони намного больше. Феликсу нравится, как они выглядят. Интересно, что ещё у этого парня больше, чем у него? Феликс ухмыляется самому себе: нет, он уйдёт отсюда с друзьями, а не с каким-то незнакомцем. С каким-то высоким, мало-мальски воспитанным незнакомцем с большими ладонями. Он его никуда не звал, зачем Феликс думает об этом? Дурная голова. Но он может сделать так, чтобы его позвал кто угодно и куда угодно. Парням вокруг ничего сверхъестественного не надо: симпатичная мордашка, подтянутое тело и упругий зад. Без фанатизма. У Феликса всё это есть, он знает, что привлекателен для многих, и этот парень не исключение. Иначе, зачем бы он подошёл? У Феликса нет цели соблазнять, они сами соблазняются. Правда, редко кто впечатляет настолько, чтобы вести его домой или идти к нему. Даже для быстрой дрочки в туалете чаще всего чего-то не хватает, но Феликс из-за этого не переживает. В конце концов, он приходит сюда не для того, чтобы найти с кем переспать. Он приводит сюда друзей. Сынмин отдыхает за барной стойкой, Хан уже полгода пялится на танцора, а Чанбин… может, он не такой уж и гетеро? Феликс танцует с усмешкой на губах. Дурная у него голова, раз он всерьёз задумался, не соблазнить ли ему незнакомца позади. Но тем не менее он на пробу притирается к нему и как бы невзначай проходится задом. Большая ладонь под футболкой, пальцы чуть сильнее зажимают кожу плоского живота – Феликс прижимается плотнее. Обычно к нему начинают прижиматься в ответ, иногда слегка толкаться, чтобы обозначить свои намерения. Намекнуть на что-то большее, чем танец. А этот держится. Феликс загорается азартом – хочется поиграть. Он собственноручно опускает чужую ладонь ниже, плавно, откидывает голову назад. Глаза слегка прикрываются сами по себе, когда он низко мурлычет на ухо: — Не возражаешь? — и укладывает ладонь на свою промежность. Вот так прямо. Не понравится – уйдёт. Но Феликс знает, что понравится. И вся эта анонимность – заводит. Заводит не только его, потому что большая ладонь мягко сжимает его в районе члена, прижимает к себе. По венам свобода и алкоголь с примесью желания. Феликсу хочется расслабиться, он заряжен по полной – хочется разрядиться. Возможно, этот парень подойдёт для дрочки в туалете – это новый максимум Феликса. Надо на него взглянуть хотя бы и ради приличия спросить его имя. И, в конце концов, предложить ему себя. Давно он такого не делал, даже волнительно, но так возбуждает. — О боже мой, ты такой горячий, — слышит Феликс и, потираясь задницей, ухмыляется: его хотят. Его очень сильно хотят. И он хочет. — Не боишься обжечься? Парень аккуратно поддевает проколотую мочку уха Феликса, разгоняя по телу мурашек, и твёрдо говорит: — Я хочу обжечься. Феликс стонет. Хочется целоваться. Хочется вжаться в кого-нибудь, чтобы его сдавили в объятиях и хорошенько засосали. Этот парень сможет такое провернуть? Феликс наклоняет его голову ближе к себе и говорит громко и чётко: — Можешь обжечься о мои губы. — Что? Феликс нетерпеливо закатывает глаза. — Поцелуй меня. Или ты не целуешься с теми, кто может тебе подрочить? — А ты быстрый… — А ты медленный. Не успевает Феликс ухмыльнуться, как… вау. Его хватают за подбородок, поворачивают его лицо так, чтобы удобно было жадно приложиться губами к его губам. Ухмылка Феликса утопает в поцелуе. Если честно, Феликсу больше всего нравится делать в подобных заведениях именно это – целоваться посреди танцпола. Это почти как танцевать, только лучше. Танцевать он может где угодно, не только в своей комнате, но и в торговом центре, например, или в кафе подёргать плечами под музыку, да хоть подрыгаться посреди улицы. А вот целовать парня… он может попробовать, конечно. Но не хочется потом применять свои навыки самообороны. Феликс разрывает поцелуй только чтобы повернуться к парню и, мельком взглянув на его лицо (хорош, чёрт возьми), повиснуть на шее в новом поцелуе. В новом и более жадном. Феликс несколько месяцев не целовался, уже успел соскучиться по этому ощущению. По тому, как сжимают его талию и тянут на себя, нападая на его рот. Обычно ко всему прочему лезут языком по самые гланды, что для Феликса не то чтобы неприятно – по настроению. Но этот парень пока только терзает губы, слегка покусывает, и Феликса сносит. Всего его сносит таким сильным желанием, что ноги сводит. Всё-таки прав был Джисон: перед походом в такие места надо вдоволь надрочиться, иначе быть необдуманным решениям переспать с первым встречным. Но этого первого встречного Феликс хочет настолько сильно, что руки дрожат. Он берёт его за руку и тянет за собой. Видит Чанбина: тот стоит у бара с банкой колы в руках и болтает с крепким парнем с банкой такой же колы – тоже, наверно, кого-то охраняет. Но несмотря на занятость, Чанбин всё-таки бросает на Феликса и его спутника обеспокоенный взгляд. Феликс показывает ему большой палец вверх, а позади него замечает Сынмина с Ханом. Один так и греет в руках высокий бокал с мартини, а второй о чём-то бурно разглагольствует. Не скучают – уже хорошо. Феликс уверенно шагает вперёд к уборной, надеясь, что для него найдётся свободная кабинка. Если нет, то придётся подождать, но скучно не будет: прямо в очереди Феликс притягивает парня за ворот расстёгнутой на пару пуговиц рубашки и припадает к его губам. Вокруг всем плевать. Феликс лишь слышит что-то вроде «снимите себе номер», но это его только забавляет. В голове даже проносится мысль, что может действительно стоит снять номер? Этот парень круто целуется, может он и другими вещами так же круто занимается? Они неприлично жрут друг друга те несколько минут, пока ждут своей очереди, а потом двери одной из трёх кабинок открываются, и оттуда выходят два парня. Что ж, и после них там тоже двое. Пока Феликс закрывает дверь на защёлку, парень усмехается: — Эти кабинки вообще используют по назначению? Феликс поворачивается с такой же усмешкой. — Вряд ли. Но главное, чтобы писсуары не использовали, как эти кабинки. Иначе тут всё будет в сперме. Феликс разглядывает парня, и да, он красавчик. Каждый человек красив по-своему, а этот красив по определению. Выразительные подкрашенные глаза, под одним из которых родинка, пухлые покрасневшие губы и чистая, слегка мерцающая кожа. Тёмные волосы до плеч, тёмный взгляд – есть в нём что-то чарующее. И жутко знакомое. — Мы раньше не встречались? — спрашивает этот парень. — Выглядишь знакомо. — Ты прямо мысли мои прочитал… — Судьба? — парень неуверенно улыбается. — Не думаю, — тянет Феликс, всматриваясь в лицо вроде как незнакомца. — Ты раньше тут бывал? — Редко, но да. Мой друг тут танцует, я иногда прихожу к нему. — Может, мы виделись? Я часто хожу сюда с друзьями. — Может и виделись… Вместо того, чтобы расстёгивать ширинки друг друга, они друг на друга пялятся и болтают. Немного не то, чего ожидал каждый из них. Феликс не может отделаться от ощущения, что уже видел этого парня раньше. Не пару недель назад, не в прошлом месяце, а раньше, намного раньше. И этот парень не торопится своим членом отвлекать Феликса от этих ощущений, он и сам разглядывает Феликса с лёгким прищуром, который тоже жуть как знаком. Потом парень со странной смесью опаски и любопытства спрашивает: — А как тебя зовут? Феликс уже несколько лет не называется своим родным австралийским именем, только у друзей есть привилегия так его называть. Для всех остальных он: — Ли Ёнбок. А потом парень округляет глаза и шёпотом спрашивает: — Феликс? Так, стоп. Этот парень не выглядит как его друг, Феликс видит его… нет, не впервые. Он похож на кое-кого, но не более, потому что это не может быть тот, на кого он похож, и вообще, глаза б Феликса того человека не видели. — Откуда ты знаешь моё имя?.. — но звучит он всё равно с опаской. — Ли Феликс? Это реально ты? Боже, как драматично этот парень звучит… Прямо как… А ещё собственное имя звучит этим голосом так по-дурацки, что аж бесит. Иррационально бесит и злит. Чёрт, не может быть, что этот парень… Этот парень корчит рожу в высокомерном отвращении, и Феликс на всю уборную гремит: — Хван Хёнджин?! Это бесячее выражение лица он вспомнил тут же – этот засранец всегда так на него смотрел. Свысока, будто Феликс оборванец какой-то. — Фу! — Феликс тут же вытирает тыльной стороной ладони рот, а Хёнджин с отчаянным писком дёргает защёлку и вылетает из кабинки к раковине. Сразу начинает мыть руки. Феликс не лучше, он делает то же самое. — Я с тобой целовался! — пищит эта принцесса. — И как я сразу не признал твою рожу?! — Это у тебя рожа! — Хёнджин поднимает свирепый взгляд и смотрит в зеркало. Феликс тоже туда смотрит, поэтому ловит этот взгляд и кривится. — Фу, ты меня везде облапал, — по телу будто жуки ползают, до того стало не по себе. — А почему, думаешь, я руки мою! Тупица. — Сам тупица! Подкатил ко мне! Как можно было меня не узнать? — Да я что, помню, как ты выглядишь? Я тебя сто лет не видел! И не видел бы ещё столько же! Иу! Хёнджин убирает руки из-под крана и тянется к бумажным салфеткам. Тянется через Феликса. — Но тем не менее, ты первый меня вспомнил. — Да, вспомнил твою рожу. У кого она ещё в таких пятнах? Феликс аж рот открывает от такой наглости. — Это не пятна, это веснушки! — оправдывается как дитя малое. Потому что с Хёнджином он возвращается в детство. В то время, когда они друг друга на дух не переносили. Когда мама вечно ставила сына своей подруги Феликсу в пример: Хёнджин учится на отлично, Хёнджин занимается танцами, Хёнджин рисует, Хёнджин играет в баскетбольной команде, Хёнджин дома моет полы, а ты, Феликс, сидишь целыми днями со своими играми и нифига не помогаешь маме по дому! Да пошёл нахуй этот твой Хёнджин! — вот, что думал Феликс к шестнадцати годам, когда узнал, что Хёнджина в местном торговом центре заприметил агент крупной звукозаписывающей компании и позвал на прослушивание. Конечно, Хёнджина сразу взяли в трейни! Не то чтобы Феликс тогда завидовал – он завидовал всегда. Злился, потому что Хёнджину всё достаётся легко, Хёнджин всегда впереди. Он выше, сильнее, умнее, красивее, лучше. По всем параметрам лучше – вот, что Феликсу ненавязчиво вдалбливали с десяти лет. Сын маминой подруги лучше. — Ты вообще какого хрена здесь делаешь? — морщится Хёнджин. — Какая тебе разница? — Феликс морщится в ответ. — Имею право! А вот ты! Что забыл в гей-клубе, ты ж вроде натурал? — Я? — Хёнджин театрально складывает ладошки на груди и фыркает. Выглядит оскорблённым. — Я тут почти подрочил, прости господи, тебе! Так, по-твоему, делают натуралы? — А мне мама недавно говорила, что у тебя появилась девушка. — Что? А твоя мама с чего взяла? — Наши мамы всё ещё дружат, идиот! — Сам идиот! Хёнджин красноречиво фыркает и закатывает глаза. Скрещивает руки на груди, вздыхает, глядя в сторону от Феликса, и задумчиво бормочет сам себе: — Чёрт, мама… опять увидела фотки в инсте… — Хёнджин качает головой, а потом смотрит на Феликса так, будто на секунду забыл, кто перед ним стоит. Вспоминает. Брезгливо кривится. — Получается твоя мама не знает, что ты гей? — усмехается Феликс. — Нет, и что? А чья мама вообще такое знает? — Моя, — спокойно отвечает Феликс. Хёнджин приоткрывает свой идеальный ротик и комично хлопает глазёнками. — Что ты так на меня смотришь? Моя мама твоей вряд ли таким хвасталась. Вот если бы у меня девушка появилась, то да, она бы сразу побежала всем рассказывать. Феликс опирается о раковину и вздыхает: отношения с мамой у него может и непростые, зато честные. — Ты открытый? Какой дурацкий вопрос… — Да, — ухмыляется Феликс. — Открытый, свободный. Злой, потому что остался без дрочки. Хёнджин неуверенно улыбается. Как-то криво и по-дурацки, с любопытством, что ли? Феликсу не нравится. — И твоя мама не пытается свести тебя с дочерями всех своих знакомых? — Больше нет, — зачем-то отвечает Феликс. Надо бы разойтись уже, пока они не подрались как в старые добрые, но нет. Стоят. Ведут светскую беседу. — И она принимает тебя? — А куда бы она делась? Я ж её сын. Она меня любит. — И вы не ругались? — Ругались. Был гигантский скандал, но со временем всё улеглось. Тем более мои сёстры меня давно поддерживают, провели с мамой беседу. — Ого… Кстати, как Рейчел и Оливия? — Нормально. Одна учится, другая работает, — так, стоп, кажется, Феликс теряет бдительность. — Эй! Какая тебе разница? Зачем я вообще с тобой говорю? Мы даже не друзья! — О да… — Хёнджин выглядит насмешливо, и как же это раздражает Феликса. Весь Хёнджин до зубного скрежета раздражает. — Последний раз, когда мы виделись, ты кричал, что ненавидишь меня. — Конечно. Потому что ты заносчивый придурок… Чёрт, Хван, мы не виделись лет десять, мы типа взрослые уже, а ты всё равно скорчился и сразу побежал мыть ручки, будто я блохастый. — Да, я побежал. Потому что ты как дурак заорал на весь туалет и начал вытирать рот. Это поведение взрослого человека? Хёнджин смотрит свысока. И дело даже не в его росте, а в нём самом. В его манерах. В его воспитании. В его природе. А по природе он мудак. — Иди нахуй, Хван Хёнджин. Хёнджин ухмыляется. — Это приглашение? Чёрт его знает, что происходит в голове Феликса, но явно ничего хорошего, потому что он тянет Хёнджина на себя за ремень на брюках. То ли припугнуть хочет, то ли на слабо взять. Хёнджин оказывается совсем близко. Феликс смотрит в его глаза, и да, они всё ещё выразительные. Выражают высокомерие. Холод. Мол, ну и чего ты собрался делать, Цыплёнок? А что собрался делать Феликс? Позлить Хёнджина, взбесить. Ценой собственного комфорта он притягивает Хёнджина к себе за шею и снова на нём виснет. Снова целует. Зачем? Чтобы Хёнджину снова стало противно, чтобы он начал истерить и брыкаться, ведь одно дело целоваться с сексуальным парнем на танцполе, а другое с врагом детства, которого даже спустя столько лет на дух не переносишь. Вот, сейчас это случится. Сейчас Хёнджин оттолкнёт Феликса, а он посмеётся ему в лицо и скажет, что шутить с ним не надо. Он может и мелкий, но не из робкого десятка, может так пошутить в ответ, что мало не покажется. Но Хёнджину, кажется, мало. Он обхватывает талию Феликса обеими руками и сжимает его так крепко – у Феликса перехватывает дыхание. От неожиданности, конечно. А Хёнджин не так-то прост… стоило это предвидеть: чтобы он и просто сдался? Не в его стиле. И не в стиле Феликса, поэтому он запускает пальцы в волосы Хёнджина и сжимает их, оттягивает голову назад, поцелуй прерывается – открывается потрясающий вид на шею. Кадык Хёнджина подрагивает, его пухлые губы приоткрыты и чёрт возьми… Чёрт, сука, возьми! Феликс всё ещё возбуждён, в штанах всё пылает. Он смотрит на Хёнджина снизу вверх, но чувствует себя главным. Хотя главных тут быть не должно, они всего-то стоят у раковин в мужском туалете клуба, всего-то смотрят друг другу в глаза, и… Хёнджин опускает ладонь ниже и хватает Феликса за зад. Грязно, откровенно, совсем не мягко. Феликс сжимает волосы Хёнджина крепче. — Не играй со мной, Хван, — предупреждающе басит Феликс. — А то что, Ли? — этот заносчивый засранец ухмыляется. — Ты ничего мне не сделаешь. Ты трусливый цыплёнок, который только строит из себя важную птицу. Хёнджин прижимает Феликса к себе вплотную, явно провоцируя его на ругань. Хочет поругаться, даже спустя столько лет не упускает возможности. — Как высокопарно, — морщится Феликс. — Я не прав? — хочется смазать эту ухмылку, поэтому второй рукой Феликс хватается за подбородок Хёнджина и тянет его лицо к своему, не забывая при этом сжимать его волосы. Но Хёнджина всё это как будто только сильнее забавляет. — Что ты мне сделаешь, ссыкло? — Как я тебя ненавижу, Хван Хёнджин, — шипит Феликс. — Тебя и твой грязный рот. — О, ты не представляешь, на какие грязные штуки этот рот способен. Хёнджин облизывает губы. Члену Феликса нравится, а сам он – в бешенстве. — Поставлю тебя на колени и проверю, если не заткнёшься. Хёнджин, зараза такая, наклоняется к уху Феликса и томно, нараспев произносит: — Так поставь. Проверь. Феликс так сильно ненавидит этого придурка, но ещё сильнее ненавидит себя за то, что его член предательски стоит, упираясь в джинсы. Как же хочется кончить. Кабинка, из которой они вышли, к слову, всё ещё свободна. Поэтому Феликс без лишних церемоний грубо толкает Хёнджина в сторону открытой дверцы. Тот валится внутрь сам. Сам закрывает дверь после Феликса и сам становится перед ним коленями на не самый чистый пол. — Учти, Цыплёнок, — скалится, расстёгивая ремень на джинсах Феликса, и смотрит снизу своими раскосыми чёрными глазками. — Ты сам вызвался. Так что не разочаруй. И вжикает молния. Хёнджин нетерпеливо приспускает джинсы Феликса, достаёт его член и смотрит на него так по-блядски – именно это определение мелькает в голове Феликса, прежде чем по стволу нетерпеливо скользят языком и жадно присасываются к головке. Как же Феликс его ненавидит. Но сосёт он хорошо. Пока неглубоко, но с чувством, с явным стремлением к чему-то большему. Двигает головой резво, весь отдаётся процессу и на Феликса даже не смотрит. Втягивает щёки, опускается ниже и ниже с каждым движением, иногда берёт за щёку, иногда задерживается на головке, дразнится языком. А потом всё же смотрит на Феликса своими бесстыжими горящими глазами. Бесит! И откуда он так умеет? Откуда этот приличный мальчик, этот вечно прилежный ученик, откуда эта мамина радость набрался таких вещей? — А теперь трахни мой рот, — Хёнджин просит скорее не Феликса, а его член. И не просит, а требует. А Феликс на пару секунд теряется. Но падать лицом в грязь перед Хваном он не собирается, тем более, когда ещё представится возможность отыметь этого засранца? Так что он хватает его за волосы и фиксирует положение головы так, чтобы было удобнее. И направляет член между его губ. — Шире открой. Хёнджин слушается. — А ты послушный, — басит Феликс, и Хёнджин давится, принимая в себя почти всю длину. — Что, не можешь заглотить сразу? Старайся лучше. Феликс двигается аккуратнее, но хочется глубже, хочется, чтобы этот заносчивый идиот давился его членом. Сам же просил, пусть теперь справляется. Он же во всём лучший, так? — Прикидываешься правильным, — со злостью бормочет Феликс. Вставляет медленно, за волосы держит крепко. — Весь такой идеальный, такой примерный… А на деле? Феликс постепенно ускоряется, Хёнджин смотрит на него, и чёрт возьми, как же хорошо он смотрится с его членом во рту. И самое главное: не болтает. — А на деле ты стоишь на коленях в туалете, — Феликс полностью выходит, чтобы дать Хёнджину пару секунд продышаться, и вставляет снова. Двигается жёстче. — Стоишь на коленях, пока тебя ебут в рот. Хёнджин стонет, и Феликс тоже. — И тебе это нравится, — он входит по основание и задерживается внутри, пока Хёнджин давится и сдерживает рвотные позывы. По его щекам слёзы, он выглядит таким разбитым, что на секунду Феликсу кажется, что что-то не так. Он резко выходит и спрашивает слегка обеспокоенно: — Тебе же нравится? Хёнджин кашляет, вытирает рот и сиплым голосом отвечает: — Вставляй обратно, мы ещё не закончили. Феликс ухмыляется, но вставлять не спешит. Проводит членом по распухшим губам Хёнджина, размазывает естественную смазку, смешанную со слюной. Дразнит его, издевается. Хёнджин требовательно открывает рот, но Феликс стучит головкой по щеке. — Так сильно хочется? Попроси. — Я уже попросил. — Ты потребовал. Мне такое отношение не нравится. Попроси, как прилежный мальчик. — Но я не прилежный, разве ты ещё не понял? — Хёнджин ухмыляется, пытается лизнуть член Феликса – хитрый какой. — Я понял, что ты грязный и развратный. Но побудь для меня прилежным и попроси хорошенько. Хёнджин капризно морщится и вздыхает. Наигранно дует свои губёшки и сладко, как в дешёвом порно, тянет: — Пожалуйста, господин Ли, вставьте ваш дражайший член мне в рот. Феликс закатывает глаза. — Будешь ёрничать – ничего не получишь. Подрочу по-быстрому и всё. Хёнджин снова ухмыляется в своём стиле и щекой потирается о член Феликса так, будто он мягкий и пушистый, а не наоборот. — Ты главное кончи на моё лицо. — Вот зараза, — ругается Феликс и насаживает Хёнджина на себя без предупреждения. Но этот засранец будто только этого и ждал, поэтому он пошире открывает рот и расслабляет горло, пока Феликс с силой давит на его затылок и шипит. — Как же ты бесишь, Хван. Бесит, что даже в отсосе ему нет равных. Феликс насаживает его на себя, движется навстречу резко, жёстко – чувствует, что конец близок. Но что-то не то, кое-что хочется поменять. Поэтому он оттягивает Хёнджина от себя. — К стене, быстро. — Ты требуешь, мне не нравится такое отношение, — и хватает же наглости кривляться… — Быстро, я сказал. Хёнджин всё же оборачивается и смотрит позади себя: — Но на полу пыльно. — Мне насрать, принцесса, садись к стене или я дрочу тебе на лицо, и мы расходимся. Феликс не угрожает, честно. Он предлагает на выбор варианты, и Хёнджин этот выбор делает: с недовольным вздохом отсаживается к стене и тянет руки к бёдрам Феликса. Феликс делает шаг вперёд и, упираясь одной рукой в стену, другой пристраивается ко рту Хёнджина в последний раз. Хёнджин последний раз послушно его открывает. — Вот так, хорошо, — себе под нос бубнит Феликс и загоняет член во всю длину. Затем хватает Хёнджина за чёлку, прижимает его голову к стене и отдаётся моменту. Поднимает голову вверх, закрывая глаза, и двигается быстро – очень хочется кончить и покончить со всем этим. Не видеть больше этого сраного Хван Хёнджина никогда в жизни. Напыщенный, самовлюблённый… И прямо сейчас Феликс жадно трахает его глотку – интересное ощущение. Феликс смотрит вниз, будто чтобы удостовериться, что всё это правда. Хван Хёнджин прижат к стене, такой растрёпанный, потный, хаотичный, что даже смешно: обычно он наверняка собранный, чистенький, аккуратный. А перед Феликсом – внизу, на полу, – самая настоящая похотливая катастрофа. И пусть он неимоверно бесит и злит, но как же он горяч – Феликс не может этого отрицать. Он красивый, всегда таким был, а сейчас стал ещё краше. Эти волосы, эти губы, глаза, нос, брови, скулы – всё его лицо. Феликс так завидовал ему, обладателю ровной светлой кожи без единого пятнышка. Так завидовал и ненавидел себя, чувствовал себя некрасивым, неумным, несуразным. Потому что перед глазами всегда был пример того, каким надо быть. А теперь этот пример перед ним на грязном полу. Подставляет рот и истекает слезами, принимая его член – как интересно складывается жизнь. Что ж, теперь Феликс может сказать себе, что в рот он ебал этого Хван Хёнджина не только фигурально. Феликс выходит и, наблюдая, как тяжело Хёнджин дышит, дрочит над его лицом. Над его идеально красивым лицом, которое через несколько секунд будет в сперме. — Высунь язык, — командует Феликс. Хёнджин в ответ шепчет: — Хочу, чтобы ты кончил в меня. — Что? — Что слышал. Давай, вставляй обратно. Хмыкнув, Феликс без вопросов скользит внутрь и вжимается до конца, пока Хёнджин делает глотательные движения и давится. Но как же Феликсу хорошо. Ноги слабеют, когда он чувствует это. Чувствует это наслаждение, видит за закрытыми глазами яркие вспышки, дрожит всем телом и с рыком кончает, вжимая Хёнджина в стену. Дышит громко, грудь вздымается, ноги не держат. — Чёрт, — выдыхает Феликс и плавно покидает тёплый рот. — Это было… неплохо. Это было потрясающе, если честно, но Феликс не собирается тешить самолюбие этого придурка. Он убирает член в штаны, мельком смотрит на Хёнджина: он, закрыв глаза, кладёт ладонь на взмокший лоб и пытается отдышаться. Феликс отматывает туалетной бумаги и зачем-то вытирает с лица Хёнджина слёзы, слюну, немного тоналку. А цвет лица у него не такой уж и ровный… — У тебя макияж потёк, — сухо бросает Феликс, замечая под глазами Хёнджина тёмные подтёки. — У тебя тоже, — расслабленно улыбается Хёнджин. Феликс смотрит на него сверху, прекращает вытирать его лицо и обращает внимание, что вроде он и не возбудился. Как так? Это даже… обидно? Но Феликс точно помнит, что чувствовал стояк под тканью штанов. На лице Феликса замешательство, на лице Хёнджина его чёртова ухмылка. Хочется стереть её, и Феликс необдуманно опускается перед Хёнджином, садится на корточки между его ног и хватает его подбородок. — Прекрати скалиться. — А что? Возбуждает? Феликс сжимает его щёки и задерживает взгляд на его губах. Такие красные, полные, манящие, так и хочется затянуть верхнюю, укусить нижнюю, пройтись языком между ними и… И Феликс не сдерживается. Он наклоняется и импульсивно целует Хёнджина, сжимает его лицо пальцами, чувствует привкус спермы, но только распаляется этим. Хорошо, что он кончил несколько мгновений назад, иначе возбудился бы. А что насчёт Хёнджина? Феликс отвлекается от его губ и опускает руку с его лица на промежность. Мокро. — Ты что, накончал в штаны? Хёнджин опускает взгляд слегка смущённо, но быстро берёт себя в руки. Смотрит ещё более дерзко, чем до этого. — Да. Я же грязный. Ты сам сказал. Феликс наклоняется вперёд и шепчет в ответ: — Ты мерзкий и жалкий. Странное чувство у Феликса: будто в кои-то веки одержал победу, показал себя лучше этого идиота. Переиграл, обошёл. Хёнджин тянется к нему и так же шёпотом отвечает, почти касаясь его губ своими: — Поверь мне, я знаю. А теперь топай отсюда, Цыплёнок. Надеюсь, больше не встретимся. Феликс поджимает губы, закипая то ли от ненавистного прозвища, то ли от едких ноток в голосе Хёнджина. Скорее, от идиотского ощущения, что последнее слово снова за этим сучонышем. Так что Феликс отталкивает его, с глухим стуком впечатывая в стену. — Пошёл ты… — и встаёт, чтобы пулей вылететь из кабинки, хлопая дверью. Чтоб ещё раз он повёлся на его провокации… Но ничего, больше они не встретятся, Феликс теперь этот клуб будет за километр обходить, пусть пацаны сами сюда ходят, а он больше ни ногой. Феликс застёгивает ширинку, пуговицу, ремень, не сразу замечает, что у раковины кто-то стоит. Поправив футболку, поднимает голову: Чанбин таращится на него так, будто видит перед собой что-то паранормальное. — Что? — Феликс наспех моет руки и даже не вытирает их, чтобы побыстрее свалить. Желательно домой, но для начала из уборной. — Что случилось? — Чанбин обеспокоенно хмурится, двигаясь следом. Ответить ему внятно пока не получится: голос утонет в децибелах. Феликс протискивается сквозь толпу к барной стойке, встаёт позади Сынмина и, пока тот беседует с каким-то молодым человеком, хватает его бокал из рук. — Эй, какого ху- а, Ликс, это ты, — Сынмин невозмутимо наблюдает, как за один глоток осушается бокал его мартини. — Я хочу домой, — громко заявляет Феликс. Чтобы слышал и Сынмин, и Чанбин, и Хан, мечтательно наблюдающий танец полуголого гоугоущика. — Никто ещё не надумал? А в ответ ничего. Сынмин подзывает бармена и просит обновить свой напиток, затем наклоняется к своему новому знакомому и усмехается. Что-то ему говорит. А Хан как смотрел на предмет своего воздыхания, так и смотрит. Воздыхает. И только Чанбин берёт Феликса за локоть и говорит на ухо: — Что случилось? Ты долго не выходил, я зашёл проверить, всё ли в порядке, а там… Феликсу как-то неловко перед другом, что тот застал его за таким непотребным занятием, но что поделать? — Ты много услышал? — Совсем чучуточку. Но достаточно, чтобы понять, что у тебя был секс. Феликс ведёт плечом. — Мне жаль, что ты это слышал. — Да не бери в голову, я просто оказался там в неподходящий момент, — Чанбин треплет тёмные волосы Феликса и усмехается. — Так… всё в порядке? Если что-то случилось, ты мне скажи, разберёмся. — Всё нормально, я… просто хочу домой. Он устал. Встреча с Хёнджином измотала его, а разрядка не принесла облегчения, только последние силы забрала. — Отвезти тебя? — И ты оставишь их одних? — Феликс с улыбкой указывает в сторону друзей. Чанбин хмыкает. — Не боишься? — Не, ну… Сынмин у нас вроде нормальный. Феликс усмехается. — Хён… Среди нас нет нормальных. Он переводит взгляд сначала на Сынмина, которому принесли очередной мартини, затем на Хана, который так и пялится на свою тайную любовь. Никто, кроме Чанбина, не заметил короткого отсутствия Феликса – оно и к лучшему. Надо ли им знать о том, какая история с ним приключилась? Конечно! На то они и друзья, чтобы делиться с ними всяким кринжем. Но это завтра. Сейчас Феликс устал неимоверно и, если честно, хочется побыть одному. — Пацаны, я поеду. Все тут же обращают на него внимание: Хан (надо же!) отвлекается от созерцания прекрасного, а Сынмин просит прощения у своего собеседника и с сожалением тянет: — Почему? Время-то ещё детское. — Да что-то я это… устал. Но вы веселитесь без меня, — Феликс лучисто улыбается, глядя на друзей. — Завтра встретимся, как обычно? — Конечно, — кивает Джисон. Сынмин кивает тоже: — О времени договоримся. Я вряд ли встану до полудня. — Все мы, — усмехается Феликс. Чанбин с хлопком кладёт руку на его плечо. — Так тебя подвезти или ты на такси? Конечно, Феликс выбрал такси. Вызвал машину, обнялся с друзьями и, стараясь сильно не палиться, озирался по сторонам, лишь бы случайно не наткнуться на Хвана. Не наткнулся – выдохнул, когда сел на заднее сиденье серебристой киа. По пути домой единственное, о чём он мог думать, это о внезапной встрече с давно забытым врагом детства. Последний раз он видел его на выпускном, и с тех пор периодически о нём слышал. Несколько раз видел его мать в гостях у своей мамы – та вечно хвалится своим сыночком: он-то у неё единственный, её сокровище, её счастье и радость. Смысл её жизни. Жутко. Феликс всегда считал такое проявление любви жутким, даже если это между родителями и детьми. Дома Феликс тоже думал о Хёнджине. Пока мылся в душе, пока чистил зубы, пока смывал макияж и ухаживал за кожей. — Пятна, тоже мне, — бубнил он, разглядывая свои веснушки в зеркале. Сколько он из-за них натерпелся в своё время… От Хёнджина в том числе. Хёнджин постоянно к нему цеплялся, пока они учились в школе. Постоянно смеялся над ним, называл Цыплёнком, а проходя мимо нарочно его задевал – это неполный список тех мелочей, которые усложняли и так непростую школьную жизнь Феликса. Почему Хёнджин цеплялся именно к нему? За что? Разве они не должны были подружиться? Их мамы общаются и по сей день, почему у них не вышло построить нормальные приятельские отношения? Ответы на эти вопросы больше ничего не значат – это дело прошлого. С тех пор прошло много лет, случилось много всякой херни, Феликс вырос, он уже не тот слабый, мягкий мальчишка, он стал жёстче, сильнее. И ему совсем не хочется узнать, каким стал Хван Хёнджин. Потому что такие люди не меняются, и Хёнджин наверняка не изменился. Всё такой же высокомерный, самовлюблённый, напыщенный идиот. Да, именно такой он был, именно такой он и есть. И Феликсу совсем неинтересно, действительно ли это так. Совсем неинтересно. Ни чуточку. Или?..