Сын маминой подруги

Настойчивый стук – Феликс подлетает к двери молниеносно. Даже в глазок не смотрит, ведь знает, кто пожаловал. Чанбин стоит, облокотившись о стену, и смотрит на Феликса чуть припухшими глазами. — Доброе утречко, — криво ухмыляется. Да уж, утречко… два с половиной часа дня. — Доброе… — Феликс оглядывает его с головы до ног и да, зрелище не то чтобы вдохновляющее. Когда час назад он попросил хёна приехать, и тот предупредил, что у него небольшое похмелье, это казалось чем-то не настолько… очевидным. — Ну и где он? — Чанбин вальяжно проходит в квартиру, лениво скидывая по пути кроссовки. — В спальне, задремал, — Феликс говорит тихо, чтобы ненароком не разбудить Хана в своей комнате. — Ты с кем вчера так гулял? С Сынмином? — Не-а, у него было свидание. — Свидание? — у Феликса брови на лоб подлетают. Чанбин между тем плетётся на кухню и ставит чайник – чувствует себя как дома. — Ну он сказал, что это деловая встреча… — и моет руки он прямо в кухонной раковине моющим средством, вытирается о кухонное полотенце. — Но какая нахер деловая встреча в субботу в восемь вечера? Феликс усмехается. У Сынмина все встречи деловые, он и на свидания не ходит ни с парнями, ни с девушками. Ни с кем не встречается, никем не интересуется, работает, творит, занимается своими хобби – живёт лучшую жизнь. — А что у вас с Ханом за дела вчера были? — Чанбин достаёт себе чашку, берёт растворимый кофе. Смотрит на Феликса. — И что с ним вообще? Ты мне ничего толком не объяснил. Или я туго соображаю… — Долгая история, — вздыхает Феликс. — Если захочет, он сам всё расскажет. Ты просто… побудь рядом, окей? Ему грустно. — Окей, — насыпав кофе, Чанбин убирает его на полку и достаёт коробку хлопьев. — А ты куда собрался? — Надо кое-куда съездить, через пару часов вернусь. И… ты извини, что я тебя выдернул, но оставлять Хана одного как-то… не хочется. — Да ладно, мне не трудно. В конце концов, друг я или кто? Чанбин вяло улыбается, хватаясь за докипающий чайник, и наливает кипяток в чашку. Сыпет в кофе сахар, с чашкой садится за кухонный стол, прихватив хлопья, и хрустит ими прямо так, всухую. Задумчиво смотрит в одну точку. Молчит. — Хён? — осторожно зовёт Феликс, присаживаясь за стол напротив него. — Ты какой-то… потерянный. У тебя всё в порядке? — Всё путём. Если не считать похмелье. — Так ты… пил один? Чанбин фыркает, шуршит в коробке хлопьев. — Нет, Ликси, помимо вас оболтусов у меня есть ещё друзья, — и закидывает горсть в рот. Хрустит. — Друзья, с которыми ты ходишь по гей-клубам? Чанбин аж жевать прекращает, смотрит на Феликса и хмурится. Запивает хлопья горячим кофе, чуть не обжигается, затем спрашивает: — Ты откуда знаешь, что я туда ходил? — У тебя печать, — Феликс кивком указывает на тыльную сторону ладони Чанбина и ненавязчиво улыбается. Чанбин фыркает. — Да ладно, хён, ходил и ходил. А… с кем? — Неважно, — ясно, отвечать конкретно он не хочет, но так любопытно… Феликс обеими ручками подпирает голову и смотрит на друга: — Ну и как? Весело было? — Нормально, — бормочет Чанбин и бросает на Феликса нечитаемый взгляд. Вроде усталый, а вроде предупреждающий, что лучше к нему не лезть. Ну или это его типичный взгляд во время похмелья – Феликс уже и не помнит. С ними Чанбин не пьёт, только за ними приглядывает, а тут видимо расслабился. Феликсу, конечно, интересно, с кем, но… — Ты куда-то идти собирался? Но Феликсу пора. Он приоделся, причесался, надушился немного, выглядит свежо – даже не скажешь, что ночью вместо здорового сна он жрал мороженое под Железного Человека. — Да, точно… надо съездить кое-куда. Вернусь через пару часов. — Ты уже говорил, — хмыкает Чанбин и хрустит хлопьями опять. Какой-то он неразговорчивый, безразличный, сам не свой. Обычно шутит, обниматься лезет, волосы треплет, а тут… — У тебя точно всё в порядке? Чанбин вздыхает. — Ликс, всё у меня нормально. Иди уже, — и вроде улыбается, но будто через силу. Феликс кивает и поднимается с места. — Окей, но если что… — Всё хорошо, — похоже, Чанбин медленно начинает закипать. Феликс улыбается. — Но, если что звони, и я вернусь раньше. — Так ты же всего на пару часов. — Ну … — уклончиво тянет Феликс. — Вдруг задержусь? Чанбин лишь пожимает плечами и отпивает кофе. Лишние вопросы не задаёт, куда не надо не лезет, но, если что всегда готов выслушать и дать совет – типичный Чанбин. А Феликсу разговаривать некогда. У него идея: высказать этому сраному Хёнджину всё по поводу его сраного друга. Потому что на Хана сегодня смотреть спокойно нельзя! У Феликса сердечко не на месте: Хан с утра молчит, хмурится, лежит в кровати и дремлет периодически, периодически залипает в телефон. Поел плохо, говорит, не хочется. Говорит, не надо с ним носиться, всё у него в порядке. Но как не носиться? Как не пытаться помочь? Он явно не в порядке. Невозможно бездействовать, хочется окружить заботой, теплом, поддержкой. Но в этом плане Феликс иногда слишком наседает, растекается в ободряющих речах, превращается в образцовую курочку-наседку. То ли дело Чанбин. Он не навязывается, не кудахчет вокруг Хана. Если он хреново выглядит, Чанбин так ему и говорит: выглядишь хреново. А потом с ухмылочкой предлагает пожрать, и если Хан отказывается, то “окей, без проблем, мне же больше достанется”. И уходит есть. Почему-то именно эта модель поведения с Ханом работает безотказно. Он идёт есть, чтоб Чанбину не досталось слишком много, потом приводит себя в порядок, чтобы выглядеть более-менее. С Чанбином он берёт себя в руки, постепенно начинает говорить, улыбаться, шутить – от заботы он, напротив, закрывается. Чувствует себя жалким. А когда с ним ведут себя так, будто он в норме, он быстрее в эту норму приходит. Крепнет, становится сильнее, когда никто не подаёт виду, что он слаб. И уже потом, когда его сил достаточно, говорит о своих чувствах, если хочет. Но Хан терпеть не может, когда его старается лечить кто-то, кто не его психотерапевт, поэтому Феликс самоустранился из дома, лишь бы его не занесло с его заботой. Уже то, что он встал с утра пораньше и испёк любимые брауни Хана, – это уже начало заноса. А самоустранился Феликс к Хёнджину. Не написал ему, не предупредил. Вышел из дома, сел в тачку и поехал. По пути и мысли не проскочило на тему того, правильно он поступает или нет – бессмысленно. Если уж вбил себе что-то в голову, то сделает это сто процентов. У двери он тоже не мнётся, стучит с ходу, уверенно, потому что навалять Хёнджину хотя бы словесно хотелось прямо сейчас. А ещё, если уж совсем честно, фоном гудела мысль, что хочется его увидеть. Посмотреть на него и проверить, были ли его вчерашние откровения правдивыми. Может, решил сменить стратегию поведения, чтобы выбесить Феликса по-другому? Или соврал смеха ради? Или банально перепил и сказанул лишнее? Феликс стучит в дверь с намерением разобраться. Разобраться во всём и сразу, поэтому барабанит по двери и, когда слышит звуки замков, сначала поправляет свой бомбер, а затем суёт руки в карманы широких джинсов. Прочищает горло и делает взгляд поострее. Дверь открывается, и на пару секунд Феликс теряется: перед ним стоит танцор Хана. На нём растянутая футболка и явно домашние шорты. — Ты? — щурится он. Феликс щурится в ответ: — Ты! — и тыкает в танцора пальцем. Говорит первое, что приходит в голову: — Ты мне зачем Хани обидел? Танцор моргает в полнейшем непонимании, тормозит нещадно, и Феликс пользуется этой заминкой, чтобы прошмыгнуть в квартиру. — Кого? — кривится танцор и закрывает дверь. — А ты сюда нахера пришёл? Хёнджин тебя позвал? Хёнджин! Последнее прозвучало так громко, что Феликс морщится: такую громкость он только от Чанбина слышал. — Никто меня не звал! — Феликс яростно сбрасывает с себя кеды посреди прихожей. — Я сам пришёл. А ты меня впустил. Танцор округляет глаза, пока Феликс бесцеремонно двигается в гостиную, и удивлённо вещает ему вслед: — Я? Я думал это доставка! И ты сам зашёл! — он заходит в гостиную за Феликсом, смотрит куда-то в сторону и снова кричит: — Хёнджин! Бросай свои рисульки и иди сюда! Разберись со своей малявкой! — Как ты меня назвал? — грубо басит Феликс. Ох, нехорошо так разговаривать со старшим, нехорошо… а как ещё с ним разговаривать, когда он и сам не образец вежливости? Танцор, к слову, только лишь закатывает глаза. — Что происходит? — испуганный голос Хёнджина внезапно врезается в пространство, и он сам так же внезапно появляется между этими двумя. — Феликс? Он выглядит странно. Во-первых, он носит очки? Огромные такие, на пол-лица. Во-вторых, на его голове может быть беспорядок? Волосы собраны в небрежный хвост, всё торчит, выглядит неаккуратно. Но живенько. Ну и в-третьих, что, чёрт возьми, на его футболке? Она вся перепачкана коричневой краской или чем-то вроде того, и не только футболка, ещё и серые штаны с растянутыми коленками. Он ходячий беспорядок сейчас. — Что ты здесь делаешь? — он поправляет очки, глядя на Феликса. И только Феликс открывает рот, чтобы ответить, как танцор фырчит. — Хороший вопрос. Вы тут разбирайтесь, а я пойду. Он разворачивается и двигает в сторону двери на второй этаж. — А ну стоять! — рявкает Феликс. Танцор останавливается. А Хёнджин? Он округляет глаза, приоткрывает рот и накрывает его ладошкой. Танцор тем временем медленно поворачивается и смотрит на Феликса так, будто взглядом может задушить. Но кто б знал, сколько таких взглядов Феликс повидал за свою жизнь… Поэтому он смотрит в ответ сердито, исподлобья, не отрываясь. — Это ты мне? — голос танцора холодный, взгляд пронизывающий, и сам он ледяной, колючий. Раздражает. Неудивительно, что они с Хёнджином друзья. — Тебе. Или тут кто-то ещё решил ссыкливо сбежать? — О боже мой, это пиздец… — безжизненно шелестит Хёнджин. Но Феликса его тон никак не колышет: он злой как чёрт. И не надо смотреть на него так, будто его должно это напугать. Он может и мелкий, худой и миленький, но за своих готов драться до последнего. — Сбежать? — ухмыляется танцор и словно хищник движется на Феликса. Выглядят они, конечно, жутко: будто огромный кот и мелкий цыплёнок, которого сейчас сожрут. Но цыплёнок-то умеет клеваться. — От кого? От тебя? Он оглядывает Феликса так, будто оценивает его силёнки. Высокомерно, с отвращением – они с Хёнджином что, где-то учились вот так смотреть? Только в Хёнджине есть раздражающая доля кокетства, а в его друге нет ничего похожего: только яд, презрение, опасность. Феликс не испугался бы в любом случае, но однозначно держался бы подальше от такого человека. Однако сейчас им движет желание отыграться за друга. Хан не смог ему ответить, что ж, Феликс даст отпор за него. — Он почему-то надеялся, что ты хороший. Он смотрел на тебя и восхищался, — Феликс игнорирует вопросы этого парня, разочарованно качает головой. — А ты такой же, как и все остальные мудаки. Ты не исключение. Лицо танцора не меняется, но нижняя губа разок дёргается. — Что ж… Жаль, что я не оправдал его ожиданий… — его губы уголками вниз, голос сочувствующий, но это игра. В следующую секунду он колко щурится и брызжет ядом: — Хотя нет, не жаль. Похуй. Он сам очаровался, сам разочаровался – это не моя проблема. Танцор вроде высказался, но почему-то не уходит. Скрещивает руки на груди, смотрит на Феликса, будто играет в гляделки, будто хочет задавить его. Но, опять же, сколько таких взглядов повидал Феликс… — Что, мать вашу, происходит? — подаёт голос Хёнджин. — Минхо-хён? Минхо, значит. Что ж, он даже не моргает Хёнджину в ответ. — Феликс? Хоть ты мне скажи? Феликс фыркает: — Твой хён нагрубил моему другу, обидел его. А он всего-то сказал «привет». Ну вот, сейчас Хёнджин ухмыльнётся и встанет на сторону друга, а Феликсу придётся иметь дело с ними двумя. Ну и ладно! Он выскажет им всё и уедет, – и нахрена он вообще приехал? – а после забудет об этом и под страхом смерти не сунется в тот клуб, чтобы никогда в жизни не видеть этих двоих. — Ты нагрубил ему? Хён! Боже мой, ты… — Хёнджин обессиленно вздыхает и драматично возводит руки к потолку. — Ты не мог хотя бы один вечер не быть занозой в заднице? Феликс в замешательстве переводит взгляд с Минхо на Хёнджина и моргает. Какая-то странная дружеская солидарность у них… — Это я заноза в заднице? — шипит Минхо. — Да я с работы отпросился, потому что ты попросил! Потому что ты ссыкун! Хён, мне нужна твоя поддержка, я собираюсь поговорить с Ф- ай! Да, Хёнджин с силой ущипнул хёна в плечо. — Охренел? — голос Минхо на секунду становится на октаву выше, но затем возвращается обратно. — Я тебя во фритюрнице зажарю, если будешь так себя вести! Феликс от такой угрозы нервно усмехается, но никто его смешка не замечает. Эти двое слишком увлечены друг другом. — Это тебя давно пора зажарить! — возмущается Хёнджин. — Я тебе помочь хотел, а ты специально нагрубил тому парню! Из-за меня! — Да при чём тут ты! — При том! Ты вредный, всё делаешь назло! Боже мой, да парнишке повезло, что ты его отшил! Не придётся мудохаться с таким идиотом, как ты! — Иди ты нахрен! У Феликса ощущение, что если сейчас он не вмешается, то эти двое подерутся. Поэтому, собственно, он и не вмешивается. — Нет, ты! Боже, хён… у вас был отличный шанс познакомиться, у тебя был отличный шанс! Ты мне о нём все уши прожужжа- ай! И да, теперь Хёнджина с силой ущипнул его хён. — Я мог сам разобраться, ты… — он явно хочет сказануть что-то до неприличия обидное, но сдерживается. — Всё! Я пошёл, мне надо на работу. Минхо разворачивается и широким шагом сбегает от Хёнджина наверх, тот кричит вслед: — Так рано? А как же обед? Ему орут сверху: — Поем где-нибудь в другом месте! Феликс моргает, чешет затылок. Ощущение, что он застал скорее семейную драму, нежели дружеские разборки. Хёнджин упирает руки по бокам и опускает голову. Качает ею – хвост на затылке забавно трепыхается. — Иногда он ведёт себя как ребёнок… — затем он, подняв-таки голову, оборачивается к Феликсу. — Твои друзья ведут себя так? Феликс неловко усмехается. — Хан периодически чудит. — Боже… они с хёном были бы идеальной парой. — Или катастрофой. Но мы этого никогда не узнаем. Хёнджин вздыхает и осторожно спрашивает: — А Хан… сильно расстроился? — Ну… если бы он не сильно расстроился, я бы сюда не пришёл. — О боже… Мне жаль, — Хёнджин звучит слегка стыдливо, будто это он послал Хана, а не его друг. Феликс не знает, что и сказать, вроде надо что-то там ещё выяснить, а вроде хрен с ним – он просто стоит посреди гостиной. Хёнджин тоже. Молчат. Затянувшуюся паузу прерывает звонок в дверь. — Это доставка, — Хёнджин поправляет очки и сконфуженно улыбается. — Ты… Погоди секунду, можешь… присесть за стойку. Располагайся. Он идёт в сторону двери задом, боком задевает барный островок, шёпотом ругается и неуклюже поворачивается, чтобы идти как все нормальные люди передом. Феликс хмыкает и неуверенно двигает к островку, стягивая с себя бомбер. Пока Хёнджин разбирается с доставкой, Феликс оглядывает помещение. В гостиной чисто, ни намёка, что вчера была вечеринка. С его места хороший обзор: вот два небольших дивана, вот огромная плазма у стены, вот шкаф с книгами и всякими предметами декора, вроде сухих цветов, свечей, фигурок. Миленько. И в основном минималистично. — Спасибо! — слышен голос Хёнджина, а затем его шаркающие шаги. Он становится по ту сторону стойки, ставит большой бумажный пакет и раскладывает контейнеры с едой. Сверху слышатся тяжёлые шаги. Минхо появляется в гостиной, одетый в белую широкую футболку и синие джинсы: такой на вид простой парень, но вот морда у него до тошноты сложная – так и просит кирпича. — М, он ещё тут… — он с презрением оглядывает Феликса, а тот щурится в ответ. Минхо закатывает глаза. Проходит мимо них, задрав прямой нос, и ни слова больше не говорит. Оно и к лучшему… — Дать тебе еды с собой? — громко спрашивает Хёнджин, из прихожей звучит грубое: — Обойдусь. Теперь закатывает глаза Хёнджин. Да уж, у этих двоих высокие отношения. Хлопает входная дверь. — Даже не попрощался, засранец… — качает головой Хёнджин. Затем поднимает взгляд на Феликса и без тени ехидства спрашивает: — А ты… голоден? Обедал уже? — Ещё нет. Я… — Феликс сглатывает, ощущает себя не в своей тарелке. Засиделся, что ли? — Думаю, мне пора. — Ты же только пришёл, — Хёнджин звучит вполне дружелюбно. Странно… — Оставайся. Или ты куда-то спешишь? — Да не особо, — стоп, он что, не против остаться? — Тогда… любишь свинину в панировке? — Хёнджин двигает в сторону Феликса контейнер: под прозрачной плёнкой мясо в аппетитном соусе. — Раз хён отвалился, то… составишь мне компанию? Не люблю есть в одиночку. Феликс подозрительно щурится: — А если он придёт голодный? Может, лучше оставить ему? Хёнджин фыркает: — Вот, оставлю жареную картошку, — и убирает коробку с картошкой в сторону. — Ему хватит. Но после работы он обычно валится спать. — Разве по воскресеньям в клубе танцуют? Гоугоущики, я имею в виду. Они же по пятницам и субботам. — Какие впечатляющие знания… — усмехается Хёнджин, открывая контейнер с таким же мясом в панировке для себя. Феликс повторяет его движения. — Ещё бы… Это всё Хан. Мы из-за него раньше каждую неделю по две ночи подряд в тот клуб ходили, чтобы он мог поглазеть на своего танцора, — и он понятия не имеет, нахрена говорит это Хёнджину, но почему-то ничего его не останавливает. — А мы даже не любители таких заведений! Благо со временем он над нами сжалился, и мы стали ходить реже. Но не исключено, что он ходит и без нас. Мелкий извращенец… Феликс с теплом улыбается, помешивая палочками свинину и соус. — И чем хён его так зацепил? — недоумевает Хёнджин и отправляет в рот внушительный кусок. Морщится весь, выглядит настолько нелепо, что даже мило. — Вот и я задаюсь этим вопросом, — Феликс оглядывает Хёнджина с одной лишь мыслью: он так и будет есть стоя? — Ты так и будешь есть стоя? Хёнджин жуёт, и будто только сейчас осознаёт, что стоит напротив Феликса по ту сторону стойки и ест. — Садись, — Феликс убирает свой бомбер с высокого стула на колени, в приглашающем жесте хлопает по сиденью. Хёнджин мнётся немного, будто не у себя дома, но всё-таки передвигает свой контейнер и обходит стойку. — Давай я повешу у входа, — он протягивает руку Феликсу, чтобы забрать его вещь, и улыбается как-то робко. — Спасибо. Их пальцы соприкасаются, когда Феликс передаёт бомбер, и странные ощущения от этого касания. Пальцы будто обжигает, в животе на секунду что-то сжимается. Хёнджин уходит в прихожую, а Феликс вздыхает: что с ним происходит? Что с ними обоими происходит? Почему они не язвят друг другу, не спорят, и почему Хёнджин не пытается приставать? А Феликс? Что он делает? Собирается обедать с Хваном? Типа, как друзья? Они не друзья, они… почему-то назвать их врагами язык не поворачивается. Хёнджин возвращается и садится рядом. Снимает очки, кладёт их на стойку, потирает переносицу. Затем расслабленно смотрит на Феликса. — На чём мы остановились? — На том, куда пошёл твой хён. Хёнджин берёт палочки, придвигает к себе еду, смотрит на Феликса мельком. — На работу в бар. Он там, только не удивляйся, бармен, — он улыбается, Феликс отвечает ему тем же. — У него есть ещё подработки, но он так часто их меняет, что я уже не слежу. И зачем он всё это говорит? — А ещё он вроде учится, да? — а Феликс зачем это спрашивает? — О, ты и это подслушал? — Хёнджин щурится, но не противно – по-доброму. — Учится. На втором курсе. Причём по первому образованию он хореограф, а тут на тебе – ветеринар. О да, замечательная информация, но Феликсу это неинтересно. Или… так, стоп, а почему он внимательно смотрит на Хёнджина и вместо того, чтобы его заткнуть и уйти из его дома, молча ест свой обед? А почему Хёнджин как ни в чём не бывало продолжает? — Но оказалось, он с детства хотел стать ветеринаром. Так что теперь учится, работает, сам платит за обучение, — Хёнджин будто с подружкой разговаривает, честное слово. А Феликс и не против – вот это новости. — Пашет, не сидится ему на месте. Всё? Разговоры окончены? — Хан такой же. Нет? Феликс поддерживает болтовню о друзьях, какой умница! И почему-то поддерживать эту болтовню легко. Просто. Будто они знакомы сто лет, дружили когда-то, но давно не виделись, и вот встретились, болтают. Легко и просто болтают. — Он на фрилансе, — продолжает Феликс, пока Хёнджин морщится и ест. — Сэмплы пишет, тексты. Продюсированием занимается, но так, не масштабно. Треки сводит, залипает на это часами, ковыряется, может до утра сидеть. — Так сильно любит свою работу? — Да, любит. Только там явно какие-то нездоровые отношения… Хёнджин тихо смеётся, Феликс смотрит на него, и надо бы испытывать отвращение к этому смеху, к этому лицу, хвостику, к этому человеку в целом. А Феликс не испытывает. Перегорел, что ли? Устал злиться? — А ты чем занимаешься? — Хёнджин привстаёт, опираясь на столешницу, и тянется за контейнером с рисом. Один для себя, один для Феликса. — Спасибо, — кивает Феликс. — Я? Ну… я тренер по тхэквондо. Хёнджин удивлённо приподнимает брови: — Да? — А что ты удивляешься? — улыбается Феликс. — Я с детства в спорте – это во-первых. А во-вторых, у меня образование соответствующее, между прочим. Хёнджин улыбается с огоньком в глазах, а сердце Феликса зачем-то бьётся быстрее. Он отворачивается к еде – лучше смотреть на свинину. — Да, я слышал, что ты пошёл учиться не туда, куда хотела твоя мама. Феликс жуёт и кивает с энтузиазмом: о да, он почти нарвался на скандал, когда объявил маме, куда решил подавать документы. — Она хотела, чтобы я стал физиотерапевтом. Говорила мне, вон, лечить таких же, как ты, не перелечить. Ну… может когда-нибудь я захочу продолжить учиться в этом направлении, но пока мне всё нравится, — Феликс отвлекается от еды и смотрит на Хёнджина, затем почти сразу возвращается к разглядыванию соуса в контейнере. Хёнджин смотрит на Феликса как заворожённый, и это сбивает с толку. — А ты? Чем ты занимаешься? Он осторожно смотрит на Хёнджина опять: тот задумчиво жуёт губу, щурится. Хмыкает: — Хочешь, покажу? Голова Феликса кивает быстрее, чем думает, и Хёнджина такой расклад явно устраивает. Улыбается он с теплом, слегка лукаво, но ни разу не раздражающе – непривычно. — Тогда пойдём. Всего на пару минут, а потом продолжим обед. Идёт? Получив ещё один кивок от Феликса, Хёнджин зачем-то берёт его за руку, а он почему-то не возмущается. Позволяет трогать себя, вести куда угодно – странно. Они идут к ещё одной двери на первом этаже, которую Феликс вчера не заметил. Хёнджин толкает эту дверь, и первое, что привлекает внимание, это запах кофе. И естественный свет повсюду: одна из стен почти вся в окнах. Стена напротив расписана под закат. Цвета глубокие, насыщенные, и когда они покрываются солнечным светом из окон, этот закат выглядит как настоящий. — Вау… — Феликс касается расписанной стены. Можно разглядеть, какими мазками наносили краски: крупными, горизонтальными. — Это… невероятно. — Спасибо, — усмехается Хёнджин, его голос над ухом Феликса, опаляет дыханием. — Я несколько дней над этим работал. Феликс хмурится, поворачивается к Хёнджину, тот стоит позади совсем рядом. Их лица совсем близко. — Ты сам это сделал? Один? Хёнджин поджимает губы, кивает. — Ага. Долго уговаривал арендодательницу, чтобы она позволила мне натворить такое. А когда она увидела результат, захотела себе в квартиру так же. — Её можно понять… выглядит круто, — Феликс отходит на пару шагов назад, с приоткрытым ртом оглядывает стену. — Тут работы на целую бригаду, а ты всё сам? — Не удивляйся ты так, Цыплёнок, я этим на жизнь зарабатываю, — Хёнджин ухмыляется, но в его голосе ни намёка на ехидство, даже это дурацкое прозвище прозвучало терпимо. — Зарабатываешь тем, что раскрашиваешь стены? — и в голосе Феликса тоже ничего враждебного, только чистое любопытство. Он снова подходит ближе, дотрагивается до стены – рельефные мазки приятно ощущаются подушечками пальцев. — Если закажут раскрасить стену – раскрашу, почему бы нет? Но в основном я пишу картины. Смотри, — Хёнджин делает шаг в сторону, два, и Феликс, прослеживая его движения, переводит взгляд в угол между стеной с закатом и простой однотонной. Пол в этом углу предусмотрительно застелен плотной плёнкой, на ней следы краски от двух мольбертов. На одном из них полотно с портретом. — Эту закончил недавно. Феликс подходит ближе, рассматривает портрет: молодая симпатичная девушка тискает пушистого серого кота, улыбается, и всё в таких лёгких светлых тонах, что глаз отдыхает. — Это заказ на день рождения, — комментирует Хёнджин. — Видимо, распечатывать фотографии из инсты не так торжественно, как делать из них картины, но мне это на руку. — Красиво, — Феликс наклоняется ближе, чувствует запах краски, но не такой явный, как запах кофе вокруг. — И очень живо. Ярко. Мне б такой подарок понравился. Хёнджин усмехается. — Правда? — выглядит слегка недоверчиво, но всё же говорит: — Спасибо большое. Приятно слышать. А то я показал это Минхо-хёну, а он сказал, что красивый тут только кот. Они оба негромко смеются, обмениваются взглядами, и есть во всём этом что-то неправильное и правильное одновременно. С одной стороны это всё ещё Хван Хёнджин, Феликс пришёл разобраться с ним, высказать претензии, а с другой стороны и высказывать ничего не хочется. И претензий будто нет, а что? Хану нахамил Минхо – с ним разговор состоялся. Безрезультатный, конечно, но на что Феликс надеялся? Явно не на то, что он будет стоять в мастерской Хёнджина и рассматривать его картину, попутно болтая как старые друзья. — Значит, ты художник… — тянет Феликс. — А я думал, ты уйдёшь в бизнес отца. Или станешь знаменитостью, ты же был трейни. Хёнджин отмахивается от этого, но не от Феликса. — Был, да. Потому что мама была одержима идеей, что я стану айдолом. Готовила меня, таскала по всяким прослушиваниям… с пятого раза меня даже взяли, — усмехается Хёнджин, Феликс удивлённо приподнимает бровь. — С пятого? — и смотрит на Хёнджина с подозрением. — Я думал, тебя заметили в торговом центре и сразу… — Нет, нет, — Хёнджин качает головой, улыбаясь. Хмыкает: — Это мама так всем рассказывала. На самом деле я прошёл с пятого раза, и то благодаря красивой мордашке. — И как там было? — Честно? Не очень. Мне сразу дали понять, что ничего выдающегося от меня не ждут, и я могу особо не стараться. Делать всё тупо по минимуму. Советовали даже рот лишний раз не открывать, главное улыбаться, кому надо, и всё. — Звучит как-то… отстойно. — Это и было отстойно, — Хёнджин закатывает глаза, но не ехидно или насмешливо. Он будто вспоминает всё, через что прошёл, и раздражается только от этого. — Но мама была счастлива. Она жутко хотела, чтобы я стал знаменитым. Не знаю, хотел ли этого я… я тогда ещё плохо понимал, где мои желания, а где желания родителей. Вроде бы звучит Хёнджин искренне. Звучит легко. Так, будто они с Феликсом уже тысячу раз так запросто говорили о жизни. Феликс его не перебивает. Ему их разговор, честно говоря, нравится. Это куда лучше, чем словесные уколы, потоки сарказма и утомляющие ссоры. — А с бизнесом отца не срослось, потому что мы с ним особо и не разговариваем сейчас. — Почему? — Ну… после того, как меня выперли из компании, отец засунул меня в универ. А я оттуда ушёл после первого же курса, хотя учился хорошо. Ну и с тех пор… — Так это же давно было… — Вот мы с ним давно и не общаемся, — Хёнджин морщится, глядя на портрет расфокусированным взглядом. — Мама мне до сих пор это припоминает… и универ, и стажировку в компании. Думает, меня отовсюду выгнали, потому что я неудачник. Недостаточно старательный, недостаточно прилежный. Ленивый, глупый… Ей очень трудно угодить, а отцу тем более. А я по всем параметрам проебался. Он переводит взгляд на Феликса и пожимает плечами, мол, да, дерьмо случается, но что поделать. А Феликс не особо осознанно кладёт на его плечо ладонь, сжимает и говорит: — Звучит ещё отстойнее. Хёнджин безмолвно соглашается. Он выглядит расслабленным, но Феликс интуитивно чувствует, что он напряжён. Он может и говорит всё это с лёгкостью, но Феликс уже просёк, что Хван Хёнджин притворяется виртуозно – ему бы с такими данными в актёры пойти. Хотя, рисовать у него получается ничуть не хуже. — А знаешь, почему я бросил универ? Что меня подтолкнуло на это? Феликс хмурится. — Откуда мне знать. Скучно было учиться? — Не совсем, — Хёнджин смотрит с прищуром, становится напротив Феликса. Кладёт ладони сначала на его плечи, потом на его челюсть. Гладит большими пальцами его щёки. Слишком интимно. — Я тогда узнал, что один Цыплёнок в очередной раз не послушался мамочку и пошёл учиться туда, куда сам захотел. И я подумал: чем я хуже? Поэтому бросил. — Да конечно… — Феликс слегка раздражённо закатывает глаза, но не двигается с места. — Не поверю, что ты бросил учёбу из-за меня. Он хмурится показательно, а сам почему-то волнуется. Хёнджин кивает. — Бросил учёбу, поругался с родителями, выслушал тонну обвинений в свой адрес, почувствовал себя неблагодарным куском говна, почти остался на улице… да, Цыплёнок, всё это из-за тебя. Феликсу вдруг становится не по себе. Если это правда, то… может ли Хёнджин затаить на него такую обиду, что держал её внутри до последнего? Притворялся милым, простым парнем, чтобы Феликс расслабился и не ожидал подлого удара. Может, он решил отыграться? Хотя, в чём смысл? И в чём вина Феликса? Ни в чём! Он всего-то живёт так, как хочет. Однако Хёнджин не собирается мстить. Он лёгким касанием целует губы Феликса и тихо говорит: — Спасибо. Феликс затаил дыхание. Внутри всё стучит и гудит, сердце бьётся в глотке, во рту постепенно сохнет, ладони потеют. Странное ощущение: Хван Хёнджин благодарит его. Вот так спокойно, безмятежно. Так непривычно. — Да мне за что… — За то, что ты такой, какой есть, — с теплом улыбается Хёнджин и выдаёт плавным единым потоком: — Ты всегда был себе на уме. Не в плохом смысле, наоборот. Делал всё по-своему. Ты был странным. Помню, на каком-то уроке ты сидел и смотрел в окно, учитель спросил тебя о чём-то, а ты вместо ответа улыбнулся и сказал, что отвлёкся на птичку. Ты не говорил то, что хотят слышать учителя, помню, как ты спорил с учителем литературы. И с учителем английского. Ты не зубрил все предметы, а разбирался только в тех, которые тебе реально интересны. Неужели он помнит всё это?.. Феликс теряется, моргает как дурачок и слушает. — Ты так отличался от нас всех, но не боялся этого. Не лез из кожи вон, не пытался кому-то что-то доказать.… я так тебе завидовал, — Хёнджин горько усмехается и опускает руки Феликсу на грудь, опускает взгляд. — Я хотел быть как ты. Делать то, что мне интересно, что я сам хочу. А я делал то, что хотят от меня. Хёнджин поворачивается к мольбертам и вяло улыбается им. Затем смотрит на пробковую доску на однотонной стене, – она висит ближе к окнам – к ней он и подходит. Феликс бездумно плетётся за ним. Они становятся напротив доски, будто в картинной галерее, и смотрят на прикреплённые канцелярскими иголками наброски коричневой краской. Хёнджин задумчиво произносит: — Я ведь всегда кому-то потакал. Матери с отцом, учителям в школе, людям из компании, преподам в универе… Постепенно что-то во мне ломалось. Он берёт один из рисунков: портрет человека. То ли девушка с короткой стрижкой, то ли очень миловидный парень – не сразу понятно. Но Феликс различает губы бантиком и нос кнопочкой, а ещё веснушки брызгами по лицу – внутри что-то сжимается. — Единственное, что я делал искренне для себя, это рисовал. Маме не нравилось, но она не запрещала, даже хвасталась моими работами. А отцу было плевать. Я рисовал. В моих рисунках я был собой, в них мне не нужно было одобрение мамы и внимание отца, в них я не был самым популярным мальчиком в школе, трейни, танцором, студентом, кем там ещё меня хотели видеть… я был собой. Слабым, напуганным, ранимым. Злым. Хёнджин замолкает, а Феликс никак не может отвести взгляд от наброска в его руках. Полученная информация обрабатывается медленно. Как будто не хочет обрабатываться, будто внутри сидит маленький обиженный Феликс и не даёт взрослому непредвзято судить о человеке, который когда-то крупно ему поднасрал. Сложно, очень сложно. Но Феликс старается. Хёнджин не выглядит так, будто играет, он вполне честен. Ну или он гениальный актёр, по которому горькими слезами плачет «Оскар». Хёнджин между тем без лишних слов протягивает эскиз Феликсу. — Я это на днях нарисовал, — улыбается он. — Получилось не сильно похоже на тебя, но я пытался. Феликс смотрит на набросок поближе: да, его черты действительно угадываются. — Погоди, — он, нахмурившись, подносит листок к носу и принюхивается. — Пахнет как-то… кофейно. — А, это… У меня крупный проект от одной кофейни. Заказали у меня несколько картин, а это эскизы, — с улыбкой отвечает Хёнджин – его тусклый взгляд чуть загорается, когда он говорит об этом. — Вместо краски я решил использовать кофе. А он находчивый – Феликс даже одобрительно кивает, оглядывая кофейные эскизы. Красивые. На них люди, городские пейзажи, машины, и всё такое динамичное, живое, хоть и лишённое деталей. У Хёнджина определённо есть свой стиль. — Мне завтра нужно будет сдать двадцать пять вариантов на согласование, из них выберут несколько. Или отправят на доработку. Но у меня готово сорок три, так что, думаю, выберут что-нибудь, — Хёнджин становится к Феликсу плечом к плечу, слегка наклоняется в его сторону. Кивает на лист в его руках. — Уже сорок два. Этот я дарю тебе, если позволишь. Феликс мысленно ругается матом, потому что внутри всё переворачивается, когда он осознаёт: Хван Хёнджин рисовал его, думал о нём, а теперь дарит ему рисунок. Был бы Феликс чуть более романтично настроен, то потерял бы голову, но теперь он запутался окончательно. Окончательно потерялся во всём этом, что ему думать? — Пусть он неидеальный, немного грязный и хаотичный, но… он прямо как я. Будешь смотреть на него и думать обо мне, — Хёнджин забавно подмигивает и добивает Феликса. Зачем он это делает? — Хван, ты… пытаешься подкатить? — Пытаюсь? — дурашливо морщится Хёнджин. — Нет, Цыплёнок, я уже подкатываю. Придурок… Феликс несильно толкает его локтем, пытаясь сдержать дурацкую улыбку. Да что с ним происходит? Феликс, очнись! Это всё ещё Хван Хёнджин, ты его ненавидишь, он ужасный человек, злой и гадкий, он… а, впрочем, ладно. — Что ты задумал? — Феликс честно старается взять себя в руки, но выходит жалко. — Хочешь, чтобы я, не знаю… запал на тебя или типа того? Хёнджин смотрит на него странным взглядом. — Да, — отвечает так легко, что Феликс нервно посмеивается и чешет затылок. — Зачем? — Может, потому что я на тебя запал? — неловко шутит Хёнджин, а Феликс… Феликс как влюблённый школьник краснеет и отводит взгляд. Чёрт возьми, нет. Нет, нет и нет. Сердце стучит так, будто вот-вот начнётся паническая атака, но Феликсу не страшно, ему наоборот тепло, приятно и… чёрт, ну нет! Так, спокойно. Это атмосфера такая, только и всего. Это душевные разговоры так на него влияют, никто ни в кого не влюбился, это же глупо. Это невозможно. Неделю назад Феликс его ненавидел, как и много лет до этого, а теперь? — Не шути так, — нарочито хмурится Феликс. Хёнджин становится напротив, закрывая собой обзор на пробковую доску. Говорит без единой нотки игривости: — А кто сказал, что я шучу? Феликс сглатывает. Во рту сухо, ладони влажные, как бы не испортить рисунок в руках. Он ведь красивый, и Феликс на нём красивый. Неужели Хёнджин видит его таким? Может, Феликсу пора искать по углам скрытую камеру, потому что если это не розыгрыш, то что тогда? — Ты меня даже не знаешь, — Феликс перебирает в руках листочек, смотрит на кофейного себя, кожей ощущая пристальный взгляд Хёнджина. Жарко, но по телу мурашки. — Я знаю достаточно, чтобы ты мне нравился, Феликс, — твёрдо говорит Хёнджин. — Но ты меня не знаешь. Я даже не давал тебе возможности меня узнать. — Ох, я тебя знаю, — сердито бубнит Феликс. — Ты тот, кто мне жизнь попортил. Я ненавидел тебя столько лет, мы встретились всего неделю назад, а ты уже говоришь, что запал на меня? Ты кого пытаешься наебать, Хван? Мурашки потихоньку рассасываются, жар постепенно спадает. Сердце всё ещё бьётся, ладони всё ещё потеют, но реальность всё же Феликса не отпускает – отлично, потому что нужно быть на чеку. От Хвана можно ожидать чего угодно. — Я не обманываю, я… — Хёнджин вздыхает глубоко, обе ладони кладёт на плечи Феликса и заглядывает ему в глаза. — Слушай, я понимаю: ты не доверяешь мне. Феликс закатывает глаза. Хёнджин тут же продолжает: — Я бы тоже не доверял на твоём месте. И я… мне жаль. Правда жаль. Не каждому дано быть добрым и понимающим в тринадцать лет. — Ты с десяти меня терроризировал! Хёнджин хмурит брови, сдвигает их к переносице и: — Серьёзно? Какой ужас, я в десять уже был таким? — Да ты всегда таким был, — шипит Феликс, приближаясь к его лицу. — Ты всегда меня обзывал, дразнил. Проходу мне не давал, смеялся надо мной, провоцировал. А остальные тебя поддерживали, потому что ты был популярным, все хотели с тобой дружить. И ты говоришь, что завидовал мне? Так может стоило подружиться со мной, а не донимать? — Феликс, я правда- — И сейчас ты говоришь мне всё это, чтобы что? Чтобы я тебя простил? Я тебя уже простил, Хёнджин. Да, ты меня раздражал, когда мы встретились опять, но видимо не настолько сильно, раз я смотрю на тебя сейчас и сочувствую. Правда сочувствую. Но неделю назад я злился, и даже не на тебя, а на себя. Потому что хоть я тебя и простил, но ты всё равно знаешь, как заставить меня чувствовать себя тем самым школьником, до которого доёбывается самый популярный пацан. Хёнджин смотрит виноватым щеночком, а Феликс что? Ну, он вздыхает и смотрит в потолок. Не хотел он всё это говорить, не планировал, потому что какой во всём этом смысл? Дело-то давнее. Но на душе стало заметно легче. — Феликс, я… знаю, что мои слова вряд ли сделают лучше, поэтому… можно мне тебя обнять? Странно слышать такое от человека, который несколько минут назад целовал его без спроса. Феликс фыркает. — Попробуй. Хёнджин осторожно прижимает его к себе и обнимает так, будто старается собой накрыть. Защитить. От кого? От себя из прошлого? От воспоминаний? От той обиды, которую Феликс уже забыл, но которая нет-нет да и даёт о себе знать? Наверняка они выглядят нелепо: Феликс в кольце рук, пока его собственные безвольно висят по швам. Хочется положить голову на плечо, но… да плевать, Феликс делает это. — Мне жаль, что я ничего не могу исправить, — тихо говорит Хёнджин. — Да и не надо ничего исправлять, — глухо отвечает Феликс и неуверенно обнимает пояс Хёнджина. — Мы не могли вести себя по-другому тогда. — Как думаешь… а сейчас… мы могли бы подружиться? Феликс слабо пожимает плечами. — Может… — Хёнджин сглатывает и почти шепчет, настолько волнуется. — Может ещё не поздно? Стать хотя бы приятелями? — Да уж… — с мрачной усмешкой протягивает Феликс. — Моя мама будет в восторге… Хёнджин невесомым касанием целует его в висок и сжимает крепче в своих руках. И вот они стоят в обнимку в мастерской Хёнджина, в углу мольберты, на одной стене наброски, на другой закат, а солнце за окнами такое тёплое, и всё вокруг – тоже. Хёнджин тёплый – ужасно. Ужасно, что Феликсу так тепло в его объятиях. Надо бы всё обдумать. Логически разобрать, взвесить, но к чёрту логику: слишком много иррационального дерьма произошло за последнюю неделю, слишком всё запуталось. Думать не хочется. Пусть его обнимает Хван Хёнджин. Пусть Феликс его ненавидел всю жизнь, пусть раньше он сильно ему навредил. Они были детьми, но ни один взрослый не защитил Феликса, ни один взрослый не объяснил Хёнджину, что так себя вести нельзя. Их обоих наказывали учителя, обоих оставляли после уроков, где они ссорились ещё сильнее, а родители ничего с этим не делали. Мама Феликса, чтобы накормить детей, вечно работала, а мама Хёнджина – поддерживала иллюзию идеальной жизни. Отцу Хёнджина было явно не до него, а отец Феликса… ну, это отдельная история. Все делали вид, что всё в порядке. Ну дерутся и дерутся, обзываются и ладно. Это же дети. Это же мальчики. Они сами разберутся. Вроде разобрались, но для этого потребовались годы. Теперь они – взрослые. Теперь один из них понимает, что нельзя было так себя вести, а второй теперь защищает себя сам. — Наш обед остывает, — тихо говорит Феликс. — Да, думаю, надо вернуться, — Хёнджин бережно отстраняет Феликса от себя и заглядывает в его лицо. — Ты как? — Нормально. Немного устал от… от тебя слишком много эмоций, Хван. Хёнджин усмехается: — Да, Минхо-хён говорит, что я драматичный до жопы. — Тут я его поддержу, — Феликс делает шажок назад, опускает взгляд, с опаской берёт Хёнджина за руку – будто он может укусить, но почему-то не страшно. — Пойдём? Мы там вроде обедали. Хёнджин улыбается и уводит его обратно на кухню. Через полчаса Феликс звонит Чанбину и предупреждает, что задержится. Спрашивает, как там Хан, в ответ получает “норм” и недовольное “стриптизёр этот его – мудила, прямо как твой Хёнджин”, и Феликс смотрит на Хёнджина в этот момент: он сидит в телефоне, ищет фото собаки, которая была у него в детстве. Говорит, любил её очень, она была его единственным лучшим другом за всю жизнь. Конечно, Феликс спросил: — А что насчёт Минхо-хёна, разве он не лучший друг? На что Хёнджин улыбнулся: — Ладно, может и лучший. Но он чуть не убил меня своими котами! Так Феликс узнал, что у Хёнджина аллергия на кошек, а у Минхо три кота, которые сначала тоже жили тут. И пусть сейчас они переехали к родителям Минхо, они всё равно находятся на его обеспечении. Зачем Феликсу эта информация? Зачем ему вся та информация, которую он получил, болтая с Хёнджином три часа кряду? Если бы он только знал… И о чём они говорили? Если бы он только знал! Кажется, обо всём, и никто никого ни разу не обозвал, никто не огрызался, хотя они всё равно друг друга поддразнивали, но не так, чтобы это задевало. Отпустила ли Феликса злость? Отпустил ли он обиды? Почти. И он хочет полностью освободиться от этого так же, как Хёнджин хочет освободиться от вины. Может, стоит помочь друг другу? Может, Феликс напишет ему на неделе, спросит, как дела. Может даже позовёт куда-нибудь. Ничего романтического, так, поесть где-нибудь, может, сходить в кино, погулять в парке у озера – ничего романтического, обычная околодружеская встреча, раз Хёнджин так хочет подружиться. Да и Феликс не против. Да, он напишет ему, может, даже позвонит. Если захочет.