Ломая крылья

      Холодный зимний ветер нагнал угрюмые тучи, и полил такой пронизывающий дождь, что и речи не могло быть ни о какой попытке выйти на прогулку.       — Грейнджер! Гре-ейнджер! Этот ребенок вечно где-то пропадает…       Услышав свою фамилию, я огорченно вздохнула из своего укрытия за пианино. Оно было расположено так, что позади оставалось достаточно места, чтобы спрятаться.       Игнорируя зовущие голоса, я все думала о том, как жаль, что сегодня не будет прогулок. А я так надеялась хоть как-то разнообразить свой день. Ведь если выйти в сад и пробраться к решетке, что была густо сплетена плющем, отделяя пансионат от внешнего мира плотной растительной завесой, то можно было найти малюсенькое пространство, откуда был виден мир снаружи. Через него можно было подсмотреть, как люди проходят мимо или заходят в магазины напротив. Кроме того рядом с нашим сиротским приютом, будто насмехаясь над обитателями, располагался детский сад. Часто родители забирали свое чадо оттуда и покупали мороженое или еще какую сладость, чтобы порадовать своих детей. А еще обнимали их. Наверное, обниматься очень приятно, ведь все не просто так этим занимаются. Значит, это приносит какое-то удовольствие или… Какую-то пользу, ведь так? Мне этого не узнать.       Нас, конечно, водили на разные экскурсии, совсем изолированными мы не были. Но мне нравилось быть наблюдателем из своего укрытия.       В принципе, сегодня лучше и не гулять.       Холод кусал пальцы и ножки мои уж совсем потеряли чувствительность, хоть я была в помещении. Будет ужасно возвращаться домой в зябких сумерках, когда пальцы на руках и ногах уже полностью онемеют от стужи, а сердце сожмется тоской от осознания, что девочки, которые задирали меня время от времени, снова в какой-то момент заметят меня. Их бесило, что я на них не реагирую. Но, сколько себя помню, я никогда не была эмоциональным ребенком, если сравнивать с остальными. Часто, уходя в свои фантазии и оставаясь одной, я получала то самое редкое удовольствие, которое, возможно, можно было назвать счастьем. Но то, что я не проявляла свои чувства, не означало, что я их не испытываю. На самом же деле глубоко в душе я была невыносимо уязвимой.       Поэтому я все еще сидела как можно тише, сжимая в руках украденную из библиотеки книгу. Детям моего возраста редко что давали читать, считая, что в одиннадцать лет мы еще слишком юны и невнимательно отнесемся к книгам. Но это было не про меня. Жажду знаний в этом треклятом месте утолить было невозможно. И потому приходилось идти на крайние меры.       Тихонько перелистывая страницы, я время от времени поглядывала в ближайшее окно, наблюдая, как надвигаются зимние сумерки. Вдали тянулась сплошная завеса туч и тумана; на переднем плане раскинулась лужайка с растрепанными бурей кустами, их непрерывно хлестали потоки дождя, которые гнал перед собой жалобно стенавший ветер, налетавший сильными порывами.       И сейчас, сидя с книгой на коленях, я была счастлива. По-своему, но счастлива. Я боялась только одного: что мне помешают — и это, к сожалению, случилось очень скоро.       — Куда, к чертям, она запропастилась? — раздался другой голос прямо над пианино, отчего я застыла как мрачная статуя над надгробиями.       Нужно выбираться отсюда, пока никто не узнал об этом месте, иначе я лишусь этого райского уголка уединения. Дождавшись звука удаляющихся шагов, я услышала наконец, как дверь музыкального класса захлопнулась, и только тогда я спрятала книгу под пианино и аккуратно вылезла, побежав к выходу. В коридоре никого не было, я ускорила шаг, но прямо за поворотом столкнулась с тем, с кем я предпочла бы никогда не пересекаться.       — Эй, нюня! А мы тебя везде искали, — передо мной стояла девочка с сальными зализанными волосами. Она, опершись кулаками о бедра, смотрела на меня свысока с таким выражением, будто сейчас сожрет меня заживо. Ее улыбочка была настолько противной, что хотелось стереть ее раз и навсегда.       — Бесси… — недовольно прошептала я в ответ.       Бесси — та самая девочка, которая не давала мне жизни здесь. Она нацелилась на меня, вечно дразнила, толкала и лупила меня при любой возможности. Ее издевательства особенно убивали меня, когда надзиратели видели эту несправедливость, но сами ничего не предпринимали. Им было все равно, пока никто из нас друг друга не убьет. Тогда, да, бумажной волокиты им будет не избежать.       — Слыхала, в библиотечке снова пропала книжка. Это ж ты, да, нюня?!       — Надо говорить «библиотека». Не нужно коверкать и это слово.       — Ах, ты ж у нас самая умная! Совсем запамятовала, — зло процедила Бесси, уже намереваясь сделать что-то со мной.       Так пусть это хоть будет заслуженно.       — Ну, у тебя с головой всегда были проблемы, дорогая Бесси.       Она застопорилась, но затем взорвалась и бросилась на меня, больно повалив на каменный пол.       Бесси была раза в два больше меня и гораздо тяжелее. Гадина расцарапала мне лицо, взяла за волосы и стала бить головой об пол. Что-то внутри разгорелось бешеным пламенем. И только когда я стала вдумываться позже во все произошедшее, поняла: я в первый раз сорвалась, не удержав свою злость. И злость эта вылилась в то, что каким-то чудным образом Бесси отлетела от меня с яркой вспышкой света, комната загудела, словно наэлектризовалась, окна завибрировали, рискуя разбиться, и теперь обидчица сама лежала навзничь. Звук удара был таким сильным, что на него сбежался народ. Все еще злобясь на нее, я повалилась всем весом на толстую противную шею и стала душить со всей силы.       За шумной толпой пришли девочки старших классов и тут же разъединили нас. Это исчадие ада стало рыдать напоказ и указывать на меня пальцем, пока я тяжело дышала и пыталась усмирить свою ярость.       Слишком долго я терпела ее унижения и в этот раз прорвало плотину. Лицо все горело, и только дотронувшись, я почувствовала мокрые опухшие бороздки на щеках и, посмотрев на свои пальцы, увидела, что мокро было из-за крови. И здесь мне снесло крышу окончательно. Дыхание стало еще глубже, и я закричала.       — Я ненавижу тебя, Бесси! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!       Выкрикивая всевозможные скверные слова, которые иногда слышала от поставщиков продуктов и других случайных посетителей извне, я чувствовала, как становилось легче. Выплевывая яд, я наконец освобождалась от него, а ведь его накопилось так много!       Не знаю, когда бы остановилась, если бы не девушки постарше, — что должны были наблюдать за нами, — больно не захлопнули мне рот ладонью и не увезли в пустой сарайчик, где хранились дрова. Все это время я брыкалась, вырывалась, кусала пальцы, зажимающие мне рот. Из-за расцарапанного лица каждое касание отдавалось жгучей болью. Даже рыдать было невозможно: соленые слезы больно щипали ранки.       Словно собачонку, меня швырнули на горку сена и заперли дверь, прокричав:       — Когда успокоишься, мы тебя заберем. А пока подумай над своим поведением!       Шаги двух молодых девушек утихли. Я тяжело дышала и все кричала и кричала из-за вопиющей несправедливости. До смерти обидно, ярость хлестала через край, меня мучила ненависть и безысходность. Сколько еще мне терпеть это все?! Неужели у меня всегда всё так будет и я не буду достойна хоть капли любви и ласки?! Неужели я всегда буду чувствовать это всепоглощающее одиночество?!       И этот противный голосок внутри злорадно зашептал:       «Да. Ты всегда будешь одна. И никто никогда тебя не полюбит».       Не полюбит.

***

      — А что Бесси сказала? Что я сделала? — нервные нотки вырывались из моих уст, хотя я пыталась говорить как можно ровнее, обращаясь к старшей обитательнице приюта, которая привела меня в кабинет директора пансионата.       — Грейнджер, я не выношу придирок и допросов. Это просто возмутительно, когда ребенок так разговаривает со старшими. Сядь на стул, и пока не научишься быть вежливой, молчи. Ты должна прилагать все усилия, чтобы стать более приветливой и ласковой девочкой, более покладистой и кроткой, пока директриса не заметит в тебе что-то более светлое, доброе и чистосердечное. А пока ты останешься маленьким исчадием ада.       Причем тут вообще эта женщина?! Все только и делают, что угождают ей, но в чем смысл? Я хотела ответить ей на эту колкость, но нас прервал скрип открывающейся двери — это была директриса. Мы обе поднялись с места, девушка еще и низко склонила голову. Я с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза. Идиотка.       — Рейчел, спасибо, что привела сюда мисс Грейнджер. Можешь нас оставить.       Девушка сделала сдержанный реверанс и поспешила удалиться.       Громоздкая фигура директрисы наконец уселась на свой стул, и раздался такой скрип, будто бедные ножки сиденья истошно закричали под натиском огромного зада своего мучителя.       Кажется, чревоугодие относят к одному из смертных грехов. Смешно, если учитывать её религиозную фанатичность.       — Милая, ты соблюдаешь все правила нашего пансионата? — начала допрашивать меня женщина.       — Да.       — Читаешь Библию?       — Да, читаю.       — С радостью? Ты любишь Библию?       Если брать во внимание саму книгу, то она довольно интересная, но то, что они делают из этого культ и используют некоторые отрывки, дабы манипулировать людьми, приводит меня в бешенство. Но, конечно же, я этого ей не сказала. Мне еще жить и жить здесь. Поэтому, тяжело вздохнув, я монотонно ответила:       — Да.       — А ты молишься каждый день?       — Нет.       — Нет? О, какой ужас! У нас есть маленькая девочка, она моложе тебя, но молится каждый день. Когда спросишь ее, что она предпочтет: скушать пирожное или прочитать молитву — она ответит: «Ну конечно, молитву! Я хочу уже здесь, на земле, быть маленьким ангелом». И тогда она получает два пирожных за свое благочестие.       Просто эта девочка, должно быть, хороший манипулятор…       — Не умею читать молитвы, — заметила я.       — Это показывает, что у тебя злое сердце, и ты должна молить всевышнего, чтобы он изменил его, дал тебе новое, чистое сердце. Он возьмет у тебя каменное сердце и даст человеческое.       Только я собралась спросить, каким таким чудным образом может быть произведена эта наиглупейшая операция, как она вдруг спросила:       — Так скажи мне, дитя, что сподвигло тебя напасть на кроткую Бесси…       — Кроткую? — Я взорвалась внутри, но внешне лишь подняла свою бровь. — Она расцарапала мне лицо!       — На твоем лице нет и следа насилия.       — Ч-что? Вы, должно быть, шутите, — сквозь нервный смешок, вырвалось у меня. Она либо слепая, либо это все глупый, нелепый и жестокий розыгрыш. В сарае я разрывалась от всхлипов, смешанные с кровью слезы испачкали мне платочек, а щеки горели так, будто кто-то облил меня кипятком. Однако, когда я успокоилась, боль действительно прошла, но я списала все на нервы.       — Я не люблю такие шутки, дитя. Посмотри в зеркало позади тебя, если не веришь мне.       Ошарашенная ее заявлением, я чуть было не накричала на нее, но вдруг неожиданно вздрогнула, чувствуя, что сейчас я все же увижу что-то не очень хорошее. И все же повернулась, увидев свое отражение. Моя челюсть шокированно приоткрылась.       Царапин не было.       Завороженная я тихо прошептала:       — Этого не может…       Но нас прервали. Дверь отворилась с противным скрипом, и одна из старших девочек объявила:       — К вам одна неизвестная особа. По поводу… Грейнджер.       Брови директрисы сошлись на переносице.       — Мы еще потолкуем с тобой и назначим соответствующее наказание. Пока посиди в соседней комнате, — она указала мне на выход.       Я скорее вышла из кабинета, не понимая, что происходит. На меня напал страх. Страх того, что я съезжаю с катушек.       Ненавижу это место. Это оно на меня так действует. Никогда я не получала любви в этих стенах.       Этот приют не был государственным, а частное «предприятие». Дела здесь шли не очень хорошо. Точнее, просто ужасно. Владелец приюта скользкий тип — мистер Джошуа Уоррингтон, который иногда появлялся в приюте, чтобы проследить за тем, как все тут идет. Но шло все по косой тропинке. И все это было его рук дело. На отоплении сильно экономили. Шеффилд — городок холодный, и зимой вода в тазах для умывания замерзала так, что мы не могли умыться, а потом нас наказывали за то, что мы неумытые. Еда скудная и на вкус отвратительна. Между тем, когда нам иногда включали новости на телевизоре в большом холле, выяснилось, что нашему приюту пожертвовали огромную сумму денег какие-то богачи. И я тогда думала: вот-вот что-то наконец изменится, — но нет. Все пожертвования шли в карман Уоррингтона. Жаль, не все дети это понимали. Я пыталась как-то объяснить своим ровесникам и поднять хотя бы бунт, сделать хоть что-то и изменить положение дел в кое-то веки, однако никто из них и слова моего не понял. Ощущение будто я живу среди тупиц. Это был первый и последний раз когда я хоть как-то пыталась раскрыться, но безуспешно. В будущем это оставило свой след, я более ни с кем никогда не заговаривала.       Экономили на всем, на одежде в том числе. Поэтому все без исключения ненавидели зиму. Хотя я слышала, что детям обычно очень нравится зима из-за снега. Можно было поиграть в салки, слепить снеговика и побросаться снежными шариками. Но когда обычно нас выводили во двор, чтобы погулять и подышать свежим воздухом «для здоровья» на час, мы толпились в кучку и топтались на месте. Самые здоровые дети еще играли. Но не мы. И хотя я ненавидела толпу возле себя, даже мое чувство неприязни отступало под действием кусачей зимней стужи.       Казалось, Уоррингтон намеренно подобрал коллектив из самых противных и бессердечных учителей и смотрителей, да и в целом весь персонал приюта, чтобы мучили нас как можно больше, чаще и изощреннее.       Сегодня был выходной и я бы смогла свободно разгуливать по территории пансионата, но вынуждена сидеть в этой унылой комнатушке.       Для своих одиннадцати лет я была очень смышленым ребенком из всех, что жили в девичьем приюте для сирот при Пансионате для девочек в Шеффилде. И нет, это не отсутствие скромности — это факт. Никто не хотел со мной связываться, хоть я сама к ним тянулась, когда еще не понимала, что мне никто на самом деле не нужен и все они никогда не смогут меня понять. Думала, это навсегда. И скрывала свои странности, чтобы меня не сдали в психушку. Этого еще мне не хватало. Меня уже показывали докторам и я поняла, чего от меня на самом деле хотели. Но не дала слабину. Пусть катятся к черту.       Но, как оказалось, вселенная все же послала мне подарок в виде женщины, одетой в странное зеленое одеяние, которое, возможно, носили в девятнадцатом веке. Не могла с уверенностью утверждать, потому что информации из нашей скудной библиотеки для меня было мало. Только белиберда о религии и прочих сказках, в которые я не верила, хотя жила в апогее этого бреда.       — Гермиона Джин Грейнджер!       Меня позвали. Я послушно встала и направилась за голосом.       — Заходи и веди себя прилично.       — Я всегда веду себя прилично, — фыркнула я.       Девушка закатила глаза, но дождалась, когда я пройду в кабинет.       Открыв массивную деревянную дверь, я остановилась у порога, оценивая ситуацию, ведь такая картина была крайне необычной для меня. Чудная женщина в компании совершенно скучной психопатки.       — Закрой дверь, дитя, и присядь, пожалуйста.       Я не поздоровалась и тихо села на невысокий стул рядом с неизвестной особой странного вида, нагло рассматривая ее. Иногда мой взгляд навевал дискомфорт, по словам надзирательниц, но эта женщина лишь улыбнулась мне и первая протянула руку в знак приветствия. Осторожно и с недоверием я протянула ладонь в ответ и сразу же отдернула ее, будто обожглась от чужого прикосновения.       Ненавижу, когда кто-то меня трогает.       Ненавижу.       Но она не подала виду, не стала ругаться со мной, как сестры-смотрители.       Точно какой-нибудь доктор из психушки. Избавиться от меня хотят. Все из-за того, что никто со мной не дружит и не разговаривает. Ну и что, что я чуть не задушила Бесси? Она задирала меня годами и получила по заслугам.       — Это профессор МакГонагалл. Тебя, как оказалось, заблаговременно зачислили в частную школу Хогвартс в… Простите, вы не сказали, где это… — вдруг спохватилась директриса.       Это было очень странно, потому что она всегда все точно разузнавала и у нее в голове абсолютно всегда был порядок. А сейчас будто пьяная сидит и смотрит на нас мутными глазами. Это насторожило меня. И я снова кольнула взглядом женщину в зеленом.       — В Шотландии, — коротко ответила та, и я заметила, как ее рука чуть дернулась, после чего директриса вовсе захохотала.       «Она и вправду пьяная», — подумалось мне. Но разве можно охмелеть за десять минут?       — Ой, что-то мне нехорошо, — хихикнула она и вдруг заявила, — я оставлю вас, чтобы обговорили все сами.       И действительно оставила одних. Такого еще не было. Все всегда внимательно следили за нами. Ну, если не считать моих побегов в музыкальный класс.       — Она очень скучная, правда ведь? И место здесь жуткое, не находишь, милочка?       Хоть она и была права, я не стала ничего на это отвечать, только спросила:       — Кто вы и что на самом деле вам нужно?       — Как миссис уже сказала, мне нужно забрать тебя в Хогвартс. Это школа волшебства, где тебя будут обучать магии и контролю над ней. Там ты найдешь свое место, среди таких же детей, как и ты. Особенных деток. Ты, наверное, уже заметила, что отличаешься от остальных, правда? — уголок ее губ лукаво приподнялся.       — Допустим, — недоверчиво нахмурилась я.       — Это потому что ты волшебница, милая.       — Волшебство, религия, магия — это все бред. Я не верю во все это. Чего вы от меня хотите?       Она вдруг странно улыбнулась и посмотрела на меня, словно я произнесла что-то крайне забавное. А мне не нравится чувствовать себя, так будто я произнесла чепуху.       — Хочу, чтобы ты поверила мне. Смотри.       Она вытащила из кармана какую-то деревянную палочку и взмахнула ею, прошептав что-то. Стол, шкаф, стулья, на которых мы сидели, все стало невесомым, и мы вместе с ними поднялись вверх, паря в воздухе. Я посмотрела себе под ноги и увидела, что мы действительно оторвались на метр от пола, и отчаянно пыталась найти этому объяснение, пока сердце бешено колотилось в груди.       Но их не было.       Я ничего не принимала с ее рук, если винить в этом лекарства или еще что-то. Затем еще один взмах палочки — и мы с грохотом опустились на пол.       Женщина будто читала мои мысли и поняла, что я все еще сомневаюсь во всем этом, потому, сделав новое плавное движение древком, она коснулась его кончиком ствола растения в горшке, что стояло неподалеку. То было огромным со страшными мясистыми листьями и всегда меня раздражало своим безобразным видом. Да только теперь оно съежилось до размера с булавки. Я медленно сползла со стула и направилась к уменьшенному растению. Пытаясь унять дрожь, подняла его двумя пальцами. И здесь у меня уже не должно было быть сомнений.       Однако…       — Я не умею так. Ничего такого я никогда не делала. Мне никто ничего не говорил, — мой тихий шепот звучал как-то горько.       — Потому что никто ничего не знал. Ты маглорожденная — это значит, что твои родители были обычными людьми, но ты вышла особенной. И я не верю, что ничего такого ты не делала. У тебя должны были быть воспоминания, когда ты чувствовала невероятную силу в порыве эмоций или что-то происходило, когда ты злилась или была сильно расстроена. Бывали такие случаи?       Я задумалась и вспомнила, как душила Бесси. Все были потрясены, что одиннадцатилетняя напала на тринадцатилетнюю и чуть не лишила ее жизни. Тогда я действительно почувствовала, как мои руки будто горели и по ощущениям искрились. Может, искры и были, но я тогда была слишком увлечена. А как она со вспышкой отлетела от меня? А исчезновение царапин?       В сознании появились еще несколько странных эпизодов, о которых я старалась не думать, ведь не могла в них найти логического объяснения и поэтому забыла, как можно скорее.       Старалась забыть.       — Бывали, как я вижу, — улыбнулась женщина. — Знаю, что ты была немного агрессивна с другими ученицами, но я понимаю, что это было небезосновательно. Будь ты в других условиях, ты никогда бы не сделала ничего такого. На нас, к сожалению, очень сильно воздействует окружающая среда. И ты не виновата в том, что выросла здесь. Но, как видишь, жизнь дает тебе еще один шанс, который ты, я уверена, заслуживаешь. Однако в Хогвартсе такое поведение не приветствуется, поэтому старайся не влезать в такие истории. И ещё… — женщина наклонилась ко мне ближе и серьезно произнесла:       — Я знаю, что ты крадешь книги из библиотеки. Воровство в нашей школе — прямой путь к исключению. Поэтому забудь об этом и верни украденные книги обратно.       Я ошарашенно кивнула, на что профессор сдержанно улыбнулась и отстранилась, сменив тему:       — Сейчас мы пойдем с тобой за покупками, а первого сентября тебя сопроводят на вокзал и посадят на поезд, который отвезет тебя в школу. Инструкции все прописаны в этом письме, но я расскажу тебе еще много чего по дороге. Договорились?       Я кивнула, потянувшись к письму, и, наверное, впервые за всю свою коротенькую жизнь была так встревожена и… рада?       Да. Я была счастлива, и это было очень непривычно. И кажется, это настоящее счастье, которое до этого момента я, как оказалось, никогда не испытывала.       — Только вот сейчас директриса должна назначить мне наказание, и не отпустит меня с вами…       — Милая, я об этом позабочусь.       Ее улыбка была заразительной. Теперь эта женщина мне очень нравилась.       «Маглорожденная» — сказала она?       Миллионы вопросов кружились в голове, не давая выбрать хоть один, чтобы задать и получить ответ. Что вообще означает слово «магл»? Рассуждая логически, если она назвала меня так, значит, это что-то связанное с отсутствием волшебства. Родителей я не знала. Они погибли, когда мне было два года. Мне говорили, что это был несчастный случай, что произошел пожар, в котором меня еле спасли. Подробностей никто не знал. А сама я их и не помнила. Только это проклятое место.       Профессор отвечала на все мои вопросы и даже не злилась, как девочки постарше, когда я задавала больше трех за раз. Неутолимая потребность постоянно что-то изучать и узнавать воспринималась ими как что-то, что нужно искоренить. А я не могла с этим смириться. Это все, что у меня было.       Оказалось, школа выделяла средства для сирот, и мы смогли купить все, что нужно для меня. Некоторые вещи мы взяли подешевле из вторых рук, и я была согласна на все, лишь бы взять побольше книг, да только женщина в зеленом уверила меня, что в Хогвартсе есть огромная библиотека и там я могу пропадать все свободное время и брать с собой книги в дортуар. Это было верхом моих мечтаний!       Столько положительных эмоций я еще никогда не испытывала.       Очень много почерпнула из книг, что мы приобрели в Косом переулке в магазине «Флориш и Блоттс», где их было столько, сколько я ни разу в жизни не видела, — они стояли на полках, занимая все пространство магазина от пола до потолка. Там были гигантские фолианты в кожаных переплетах, каждый весом с огромный булыжник; экземпляры размером с почтовую марку, в шелковых обложках, расписанные непонятными символами, и даже такие, в которых были только пустые страницы. Такие точно не оставили бы равнодушной даже Бесси, которая никогда ничего не читала.       Прелестнейшее место! Из этого поистине прекраснейшего островка рая на земле профессору МакГонагалл пришлось меня оттаскивать силой.       К началу учебного года я перечитала все книги, что у меня были, и уже знала о существовании факультетов в Хогвартсе. Мне бы очень хотелось попасть на Слизерин, но по каким-то причинам туда не всех брали. И это странное предложение в книге «История Хогвартса» написанное профессором Гариусом Томкинком, было для меня не совсем понятной:       «Лишь избранные могут попасть на факультет великого Салазара Слизерина. Основатель брал на свой факультет таких же, как он: хитрецов, безупречных, амбициозных и к тому же только по крови».       Еще в некоторых страницах я замечала такое предложение:       «Высшее качество крови».       Но не понимала его значения.       Когда наконец наступило первое сентября, я оказалась на Кингс-Кросс и увидела много таких же ребят своего возраста. Было сложно с ними заговорить, из-за сложившихся в приюте привычек, и я решила, что не буду на себя наседать. Пусть будет как будет.       Пытаясь самостоятельно поднять багаж в вагон за спиной, услышала мальчишеский голос:       — Эй, Кудрявая, давай помогу.       Повернувшись, я увидела не менее кудрявого мальчика моего возраста. Он улыбался, а глаза его сверкнули синим пламенем.       Завораживающе.       Такой цвет глаз я еще не встречала. Точь-в-точь сапфиры, которые я когда-то видела на обложке журнала на полочке в магазине.       — Ну, чего застыла? Отойди, ты задерживаешь очередь.       Он взмахнул палочкой — и мой багаж прыгнул в вагон, покатившись вглубь. Но меня это не волновало. Я все еще смотрела мальчику в глаза.       — Ну, не за что, — пожал плечами он на мое молчание и прошел мимо. А я смотрела ему в спину, не произнося ни слова.       Знала ли я тогда, что вся моя жизнь будет зависеть только от него?       А его жизнь — от меня?       Скорее всего — да.