Ломая крылья

      Наступая на свежую весеннюю траву, я прогуливалась по краю Запретного леса после занятий. Шестой курс давался всем тяжелее остальных, но завтра выходной, и ученики Хогвартса расслабились, позволив себе небольшую передышку перед предстоящими экзаменами, которые вот-вот наступят. Очень зря, ведь у них мозгов не хватит нормально их сдать.       Но это не мое дело. Я была уверена в своих знаниях, поэтому после нескольких бессонных ночей прошла весь составленный учебный план. Все по полочкам. Все по порядку. Все сделано.       И сейчас я имею право на эту прогулку.       Легкие наполнились хвойным ароматом леса, что доносился до меня ветерком из самых глубин чащи. Ранее я уже заходила в глубь леса, разумеется, со всей осторожностью, выучив защитные заклинания. За все шесть лет мне много существ попадалось, но я справлялась с ними, иногда не попадая им на глаза, иногда сталкиваясь с ними напрямую, что было редкостью. К слову, обладать магией, в особенности темной, очень пленит, и мне это нравится: можно подчинить себе что и кого угодно.       Да, использовать и изучать ее было под запретом, однако мне это удавалось. Зачем рисковать? Затем, что это жутко интересно, да и власть, она… Довольно полезна. И приятна.       Направляясь в лес, я шла не только из-за своей прихоти ловить бабочек и сушить их, помещая за стеклом рам — энтомология была моей страстью, — а еще и отыскать что-то ценное. Как оказалось, в лесу можно найти достаточно много клочков волос единорога — а это очень дорогой товар в Лютом переулке, где я часто бывала летом. Уже на третьем году обучения я нашла выход из непростого финансового положения: прибыль от серебристых волос животного, а также знания гербологии. Я находила в Запретном лесу растения, дорогостоящее на черном рынке, и продавала их за хорошую цену. Так мне удалось снять комнату рядом с лавкой старьевщика в Косом переулке впервые за свои тринадцать лет. Дорого, но если учитывать, что бываю там всего три месяца лета, вполне рентабельно. Немного трансфигурации — и я выглядела на дюжину лет старше, когда приходилось связываться с хозяином квартиры или когда продавала свои находки. Быть волшебницей — невероятное удовольствие.       Я смогла уйти из приюта, используя смекалку. Ноги моей здесь больше не будет.       Подул лесной ветерок, невольно вызывая во мне улыбку.       Хорошо…       Запах пьянит. И по привычке начинаю вспоминать, почему.       Четвертый курс, лютая зима, воет сильный ветер, но многие всё равно пошли на выходные в Хогсмид. Я же пошла только потому, что мне нужно было купить пару тетрадей — все, что было, я исписала.       Размышляя себе что-то под нос, я сильнее укуталась в шарф так, что были открыты только глаза. Непослушные волосы еще в дортуаре убрала в тугой пучок, чтобы не мешали. В какой-то момент я уже не разбирала, куда иду, и неожиданно столкнулась плечом с кем-то впереди. Поскользнувшись, я упала на мягкий сугроб и мысленно начала проклинать человека, который стал тому причиной. Но внезапно чьи-то сильные руки легко подняли меня и поставили на ноги, словно я была пушинкой. Подняв взгляд, я замерла на месте, не посмев даже вздохнуть.       На меня смотрела пара гипнотизирующих синих глаз. Да, именно таких, потому что другого объяснения своей одержимости именно этими глазами, именно этого человека я не могла найти. Два глубоких синих омута, что тянули меня камнем вниз к своей погибели.       Теодор Нотт.       — Привет, незнакомка.       Я молчала и забыла, как дышать, он похоже счел это за раздражение, поэтому поспешно добавил:       — Прости, что столкнул. Из-за этого снегопада я ничего не видел впереди. Но, если быть честным, я немного задумался…       Сердце колотилось так быстро, что рисковало вырваться из груди, разорвав в клочья грудную клетку, и оказаться в его руках.       В руках того, кому всегда принадлежало.       Его кудрявые волосы торчали из-под капюшона теплой мантии, а в них застревали крохотные снежинки. И те так безупречно сверкали, что невозможно было оторвать взгляд. Его ровный нос и острые скулы покраснели от холода, а когда он говорил, то теплый пар выходил из его рта, задевая мои щеки, и заставил сердце дрожать от удовольствия — вот насколько близко он был. Впервые я почувствовала его запах, такой свежий, терпкий запах хвои, больше напоминавший букет ароматов, который витал в лесу после дождя.       — В любом случае, будь осторожна. Бывай!       Он чарующе подмигнул темными ресницами, легонько улыбаясь, и продолжил свой путь.       А я еле вспоминала, что вдыхать воздух нужно каждые пять-десять секунд. Никогда еще я не вела себя настолько глупо, как рядом с ним. Ведь после того случая я направилась обратно в дортуар и только потом, выругавшись, поняла, что должна была купить тетради.       Объяснить свое влечение к кудрявому слизеринцу было просто невозможно. А ведь я старалась…       Анализируя его от головы до пят, я только больше восхищалась им — иногда это выводило из себя. Мне не нравилась моя одержимость. Зато нравилось то, как он разговаривал. Нравилась манера его речи, редкий смех и его интеллект, которым он не разбрасывал повсюду ради показухи, как это делал Малфой.       Его взгляд, голос, движения, руки, плечи — все! И такие глубокие синие глаза…       Моргана всемогущая, чувствую себя глупой влюбленной девчонкой — и мне это претит.       Когда он часто оставался в библиотеке допоздна, я могла смотреть на него столько, сколько душе угодно. Маленькое волшебное зеркальце, что я купила у того же старьевщика, лежало у меня на столе и отражало его лицо. «Зеркало» было на самом деле прозрачным стёклышком, которое нужно было навести на кого-нибудь и прошептать «замри». В тот момент я незаметно навела его на Тео и положила зеркальце на стол — так я наблюдала за ним. Как он переворачивает страницы. Как откидывается на спинку стула и протягивает руки к потолку, сгибает шею из стороны в сторону. Его усталость была чертовски сексуальной. Хотелось подойти к нему и помочь расслабиться: дотронуться до плеч, дотянуться к затылку, мягко зарыться в его волосы, ощутимо пройтись ногтями по скальпу…       А также быть причиной его спокойствия. Или волнения. Лучше волнения.       Но суть отношений состоит в том, что они зависят от двоих.       А ужас именно наших — в их невозможности.       Они не-воз-мож-ны.       Потому я представляла, как украду его для себя, словно он — одна из бабочек моей коллекции. Приятно думать о том, как он будет принадлежать мне. И только мне.       Успокаивало и удерживало еще то, что он не затевал ни с кем длительных отношений. А к вереницам его девушек, я относилась снисходительно. Хотя сама была бы согласна стать одной из них. Хотя бы так почувствовать тепло его рук и обжечься его прикосновениями.       Хочу, чтобы он делал со мной такое, что ни в одном сне мне не снилось. А снилось мне в последнее время одно и то же — он в моей власти, а я в его. И он заставляет меня содрогаться в сладком ощущении нужности. В своей значимости. Незаменимости. Такая несбыточная мечта. Невозможность.       Вдруг в волшебном зеркале я увидела, как он повернулся в мою сторону и улыбнулся. Я замерла. На безумную секунду мне показалось, что эта улыбка предназначалась мне, что он повернулся именно ко мне. Но на самом же деле я лишь хотела, чтобы это было так…       Иллюзия длилась всего секунду. Разумеется, он не смотрел на меня. За моей спиной прошла Пэнси Паркинсон и Драко Малфой. Он улыбался им.       Им.       Не мне.       Сердце больно сжалось в проросшей колючками грудной клетке. Конечно же, он улыбался им.       А мне, по видимому, нужно довольствоваться только своим воображением.       Пэнси растрепала его завитки угольно черных волос с такой легкостью, что сумасшедшая зависть заполонила мое сознание. Она села напротив него, рядом с Малфоем. Паркинсон сохла по Драко, поэтому ревности как таковой я не чувствовала. Они о чем-то шептались и хихикали, пока мадам Пинс наконец не шикнула на троицу. Но они продолжали шептаться еще минуты две и только потом успокоились, открывая свои фолианты.       Хотела бы я быть в их компании. Очень.       В первый день в Хогвартсе, когда Распределяющая шляпа только коснулась моей головы, она вдруг странно заворчала:       — Ой-ой-ой! Задачку ты подкинула мне, девчонка. Бесстрашная. Храбрая. Очень решительная. А какая хитрая и светлая головушка! Столько стремлений, а главное — амбиций. Если бы не кровь, выбор был бы очевиден, — он что-то тихо пробубнил про Слизерин и чистоту крови, но никто этого не услышал, я сама еле уловила последние слова. Как вдруг, спустя минуты-две ожидания, он громко прокричал, что уши заложило: — Гриффиндор!       Неожиданно.       Тогда я не знала ничего о чистоте крови, а потому не понимала выбор шляпы. Мне казалось, моё место в Слизерине, ведь, обобщая все, что я успела прочесть из книжек, я подходила им больше.       Дружить с гриффиндорцами не очень хотелось. Я уже привыкла к одиночеству и поэтому ни с одним из них не подружилась. И никто из них мне по настоящему не нравился. Все слишком импульсивные и бесшабашные. Да даже Рейвенкло больше подошел бы мне, чем Гриффиндор. Я считала себя более уравновешенной, и не то чтобы тихой, но лишний раз не раскрываю рта при людях, которым не доверяю. Наверное, это приютское воспитание.       Доверять действительно было трудно, и хоть в груди всегда билось желание просто отпустить все тяготы жизни приюта и вытекающие из него последствия, которые делали меня такой, какая я есть, я не могла взять и быть свободной. Возможно, сложись моя судьба иначе — подружилась бы даже с тем мальчиком Поттером и рыжим Уизли, которые являлись самыми шумными и популярными среди сверстников в школе. Их все любили и тянулись к ним, у обоих живые и здоровые родители, которые заботятся о них.       Однако мы так и не сдружились.       Однажды на меня нахлынул безумный порыв, и я подошла к слизеринцам, однако они захихикали и стали обсуждать при мне мою потрепанную мантию. Наверное, мне должно было быть обидно… Но отчего-то меня это не волновало. Я только убедилась в том, что я никому на самом деле не принадлежу. Что любая моя попытка слиться с людьми проваливается, как ни крути.       И все же… Один человек выделялся среди всех именно тем, что был в тени. Как и я.       Теодор Нотт.       Он отличался.       Он другой. Совершенно другой.       Что же меня так тянуло к нему?       Я постоянно задавалась этим вопросом, стараясь понять природу своей одержимости. День ото дня это «почему?» крутилось в голове навязчивой идеей, что, казалось, легче сойти с ума.       Нотт был достаточно спокойным на вид, однако его вспыльчивость иногда прослеживалась в неоднозначных высказываниях или чересчур резких перепадов настроения. Теодор обожал рисовать. Особенно любил угольные мелки, которые постоянно пачкали его белоснежные пальцы. На скучных уроках он умудрялся и слушать учителей, и писать мелками одновременно. Часто его за это наказывали, но к шестому курсу все уже поняли, что эту привычку уже никак не искоренить. Да и смысла в этом не было: он умудрялся отвечать на любой вопрос преподавателей. Как он успевал все делать параллельно, оставалось для меня загадкой. Его многозадачность и интеллект импонировали мне.       Нравилось, что он никогда не задирал меня. Просто не обращал на меня внимания. Мне даже хотелось, чтобы он попробовал меня задеть. И однажды я все же спровоцировала его на это.       Нотт и Малфой проходили мимо меня в коридоре, когда второй, как часто бывало, бросил свою фирменную колкость — если обычно я ему никогда не отвечала, то в этот раз все же решила воспользоваться моментом и заставить Тео взглянуть на меня. Заметить, заговорить со мной. Пусть даже таким образом.       — Эй Грейнджер! — окликнул Малфой. — Сегодня ты можешь собой гордиться, твое кудрявое гнездо еще никогда не было настолько безобразным. Это особенность всех грязнокровок?       Выдержав паузу, я решительно повернулась к нему и ровным голосом проговорила:       — По этой логике твой друг тоже относится к этой категории. Или он накручивает их, вдохновившись мной?       Малфой вдруг встрепенулся от неожиданности, затем нахмурился и подошел ко мне, опасно повысив голос:       — Ты совсем из ума выжила?! Как ты смеешь оскорблять чистокров…       — Драко, успокойся, — его перебил бархатный, глубокий голос позади. Я замерла и не смела шевельнуться, хотя очень хотелось взглянуть в его сторону. — Не стоит нарываться на Грейнджер, — продолжил Теодор, — Откуда тебе знать, может, у такой чудачки, как она, где-то есть подвал, где она хранит своих жертв. С маньячками лучше не связываться.       Сердце кольнуло. Я все-таки бросила взгляд на Тео.       Он ухмыльнулся и, кажется, даже в этот момент ему было настолько все равно, что уже в следующую секунду он отвел скучающий взгляд и продолжил свой путь, уже забыв обо мне. Малфой же глумливо рассмеялся и догнал однокурсника, оживленно начиная что-то рассказывать…       Я вдруг услышала, как зажужжал билливиг, и мысли мои оборвались. Открыв глаза, я вспомнила, где нахожусь на самом деле, и неспешно обернулась на звук. Жало билливига является основным ингредиентом для зелий, но он не стоит риска. Если это насекомое сейчас меня укусит, голова будет кружиться целый гребаный день. А в планах у меня хорошенько нажиться, перед тем как окончу школу, чтобы было на что жить.       Поэтому, не отводя взгляда от билливига, я медленно попятились назад и углубилась в лес. Насекомое улетело куда-то вдаль, и я уже спокойнее пошла по знакомой мне тропинке, крепко сжимая в руках волшебную палочку. Пару раз мне попались лесные тролли, которых я легко оглушила и обошла стороной. Они терпеть меня не могли. Лесные нимфы были поинтереснее, я даже смогла с ними поговорить. А вот с кентаврами было сложнее, я просто старалась не попадаться им на глаза, и у меня было преимущество: несовершеннолетних они никогда не трогали.       В течение пару часов я собрала все, что мне было нужно. Отдельно разложила на ткани сорванные плоды растений, их стебли и листья по видам, и уверенно произнесла:       — Импервиус! — водоотталкивающие чары мигом подействовали, засушив гербарий. Затем я затолкала их в склянки и холщовые мешочки, убрав в свою сумочку, на которой применила заклинание незримого расширения. Завершив наконец дела, я перешла к любимой части своих прогулок.       К ловле бабочек.       Эта мысль вызвала улыбку и предвкушение приятного времяпровождения.       Я достала из недр сумочки сачок и направилась к маленькой лужайке богатой цветами и бабочками, что располагалась глубоко в лесу. Чего только в этой темной и таинственной территории школы не найдешь. Впервые на лужайку наткнулась на втором курсе, когда изучала окрестности, и запомнила это место, чтобы наблюдать за бабочками. Затем посадила здесь растения, что так привлекали их — календулы, гречихи, циннии и гелиотропы. Это сработало: бабочек стало еще больше. Сначала я находила гусеницы и помещала их в банки, наблюдая за каждой стадией развития этих насекомых. Затем стала глубже изучать и наконец решила сушить этих прелестных существ, собирая свою коллекцию.       Подкрадываясь ближе и ближе, я искала сидящих бабочек — таких легче поймать, нежели тех, которые летают в воздухе. Выжидая момент, ловила их пока они, ничего не подозревая, пили нектар.       Голубянка Алексис — прекрасный вид из семейства голубянок — сидела на гелиотропе, не догадываясь, что ее конец близок. Быстрое движение сачком — и бабочка оказалась в моей власти, судорожно пытаясь освободиться из сети. Я осторожно вытащила её, мягко ухватившись за крылышко у самого тельца. А теперь самая любимая часть поимки — Алексис словно чувствует приближение неизбежного — она трепыхается, сопротивляется как может, но смерть неизбежна. Бросив сачок на траву, я освобождаю вторую руку и двумя пальцами держу прекрасную бабочку за корпус.       Как она красива в своей агонии…       Жизнь этих существ коротка.       Но для меня это не имеет никакого значения.       В пособии по энтомологии не рекомендуют сильно сдавливать туловище, нужно лишь прижать их, чтобы парализовать. Но часто бывает так, что я не могу остановиться и сжимаю ее до треска. Как и сейчас. Характерный хруст хитиновой оболочки — и Алексис мертва. Этот звук приносил мне странное, даже устрашающее удовлетворение. Прекрасное создание перестало трепыхаться. Теперь она будет в моей коллекции навсегда. Как еще десять видов, что я сегодня поймала. Довольная уловом, я аккуратно поместила бабочку в конверт из кальки. Можно уже отправляться в дортуар и заняться оформлением, или же препаровкой бабочек. Нанизывая на них иголки, я расправлю им крылья и засушу точно так же, как высушила цветы. Помещу за стеклянную раму и буду наслаждаться их красотой столько, сколько будет душе угодно.       Но вдруг я слышу треск. Бабочка, что была на прицеле, улетела. Сфокусировав взгляд прямо за ней, я увидела приближающуюся фигуру и тут же узнала её. Все во мне задрожало, и я медленно села на корточки, погружаясь глубже в высокую траву, надеясь, что он меня не заметит.       Это был Теодор.       Мысли одна за другой вылетали и снова прятались куда-то, не давая сконцентрироваться на конкретно одной. Сердце затрепетало. Я тихо выдохнула и постаралась собраться, придумать, что мне делать. Наконец взяв себя в руки, решила понаблюдать за незваным, но таким желанным гостем. Сюда за столько лет никто не приходил, по крайней мере, когда здесь была я.       К счастью, Тео не заметил меня. Настроение у него было паршивое. Он выглядел совершенно иначе, когда думал, что никто не смотрит, когда думал, что он один. Парень что-то бормотал у себя под носом и был явно чем-то озлоблен. В порыве гнева он рассек дерево своей волшебной палочкой, оставив глубокий след. Затем громко закричал, выпуская пар. Тео схватился за волосы и рухнул на поляну полную цветов. Бабочки разлетелись в сторону от него, но некоторые вернулись и мягко приземлились на его волосы и плечи — этот необычный вид был поистине прекрасен.       Нотт выглядел так, словно спустился с небес. Солнце освещало его черты, а широкие плечи густо покрылись бабочками. Эти мелкие существа никогда ко мне сами не приближались, но к Тео прилипли, будто приняли за своего. Хотелось рассмотреть его лучше, но за высокой травой сделать это не получалось. И я вспомнила про Дезиллюминационные чары. Медленно вытащив из кармана палочку, я невербально использовала заклинание. И аккуратно встала, чтобы не привлекать внимание движением травы и цветов вокруг себя.       Он поднял взгляд на дерево, на нанесенный им ущерб, и выругался. Видимо, его расстроил бездумный поступок, но я не понимала почему. Тео еще долго сидел неподвижно на мягкой траве под весенними теплыми лучами солнца и о чем-то думал. Только спустя какое-то время на его угрюмом лице появилась улыбка, и он громко заявил в пустоту вокруг:       — Да пошло оно все к драклам! Я это сделаю. Будь, что будет.       Теодор вскочил с места, бабочки разлетелись в стороны, а он и не заметил их. Парень собирался уйти, как вдруг остановился и повернулся в мою сторону.       В это мгновение я побоялась, что Дезиллюминационное рассеялось, но, бросив быстрый взгляд на руки, убедилась, что все в порядке.       Может, он почувствовал чье-то присутствие? Мне стало страшно, и в то же время меня одолевало дикое необдуманное желание быть найденной. Найденной им.       «Так действуй Гермиона!» — Кричал внутренний голос.       Не могу мне отчего-то страшно.       «Ты ведь ничего не боишься».       Не боюсь.       «Тогда чего стоишь?!»       И только я решилась прошептать нужные слова, рассеивающие чары, как Тео стал рвать цветы, собирая букет, и пробубнил под нос:       — Признание в любви без цветов — дурной тон.       Он ухмыльнулся и, когда закончил собирать соцветия, подошел к дереву, что недавно рассек, и провел по ему палочкой. Оставленный след тут же исчез — и Нотт еще ярче засиял, побежав в сторону замка.       Признание в любви…       Сердце упало куда-то вниз       Кому?       Темная магия заполнила душу, словно густая несмываемая смола, мне стало дурно.       Плохо от переполнившей меня ревности и лютой ненависти. Забыв обо всем, я последовала за ним, стараясь быть как можно тише, и с безумно клокочущим сердцем я неосознанно заливалась слезами, не понимая, как мне быть. Чувства переполняли меня, хотелось закричать, остановить его и заставить взглянуть на меня. Заставить его полюбить меня, принадлежать только мне! Чтобы признание в любви каким-то безумным образом было мне! Но я не дура и прекрасно знала, что он говорил не обо мне.       Мои мысли и чувства были такими нерационально наивными, что я ощущала себя ребенком, которому не дают желаемое.       Но, даже будучи ребенком, я не вела себя так. Никогда.       И поэтому это чувство было новым для меня. Ужасаясь увидеть неизбежное, я дрожала всем телом, пока тихие слезы текли по лицу. Пыталась вернуть себе хоть какой-то контроль, выровнять дыхание. Но…       «Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!»       Шептала, уже не зная, о чем именно прошу.       Мы вышли из леса. Тео был далеко впереди и недалеко от дома лесничего, рядом с плакучей ивой он остановился.       Преодолев расстояние между нами, я была настолько близко, что четко видела перед собой Тео. Он впервые нервничает и поправляет волосы. Так странно видеть его таким. Он всегда был собран, холоден и никогда себя так не вел. Впереди стояла Пэнси и, по видимому, пыталась практиковать задание по трансфигурации «Диминуэндо», уменьшая камень в размере, затем снова увеличивая его.       Теодор подошел к ней, а я стала наблюдать за происходящим с тяжелым сердцем.       — Пэнс! — позвал Тео, пряча за спиной букет.       Паркинсон обернулась к нему и ярко улыбнулась.       — Тео! Где ты был целый день? Мы искали тебя.       — Я бродил по лесу, чтобы… Привести мысли в порядок, — он нервно усмехнулся и быстро продолжил. — Забрел так глубоко, что наткнулся на маленькую поляну усыпанную цветами и бабочками. — Он вытащил цветы и протянул ей. — Собрал их для тебя.       Пэнси взяла букет, из него вылетела застрявшая бабочка и исчезла где-то в небе, зацепив взгляды двоих, когда девушка взволнованно проговорила:       — Тео, в Запретном лесу бродить опасно, ты же знаешь.       — Ты за меня боишься? — Тео выгнул бровь и поднял уголок губ, глядя на Пэнси с такой… любовью, что сердце залилось кровью.       Девушка рассмеялась, поднесла цветы к лицу и, прикрывая веки, вдыхала аромат. Ее волнение рассеялось, растворяясь в неповторимых запахах соцветий, и она улыбнулась. Легонько поцеловав Тео в щеку в знак благодарности, она снова принялась разглядывать букет.       Паркинсон всегда была вольна в действиях, но это всегда воспринималось как что-то естественное. Это была ее натура. Но Тео вдруг застыл и улыбка, что только что рисовалась на его лице, исчезла. Не желая тянуть резину, он уверенно произнес:       — Я люблю тебя, Пэнс.       Девушка с приоткрытым от удивления ртом застыла и медленно опустила подарок. Она чуть наклонила голову вбок и серьезно взглянула на него, тихо произнося:       — Мне ведь не послышалось, правда?       — Нет, — серьезный тон только больше расстроил ее. Она поникла и устремила взгляд на свои руки, избегая зрительного контакта.       — Тео, ты ведь знаешь, что я люблю Драко… Ты это знаешь.       — Да, знаю. Я лишь хотел, чтобы ты знала, что я к тебе испытываю. Вот и все. — Тео сжимал и разжимал кулаки, желваки напряглись, и сдержанным тоном он чуть погодя заявил: — Драко не достоин тебя. Сколько раз он тебе изменял? Три? Пять раз?       — Хватит, Тео, — Пэнси было тяжело говорить об этом, она хотела, чтобы он оставил ее и ушел. Все это было написано на ее лице и читалось даже мною.       — Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. А с ним, ты не можешь быть по настоящему счастливой. Тебе это и так известно.       Паркинсон подняла наконец взгляд и решительно произнесла:       — Знаю. Но я не могу без него.       — Как и я без тебя, — парировал Теодор.       Оба замолчали. Напряжение между ними росло с каждой секундой, пока Тео наконец не прервал тишину.       — Я ничего у тебя не прошу этим признанием. Ты не обязана мне что-либо отвечать, — Нотт посмотрел куда-то в небо и поднял руку к затылку, нервно оттянув свои волосы.       Затем выровнялся и слабо улыбнулся:       — До завтра, Пэнс.       Теодор оставил ее и направился в сторону замка. А Паркинсон, не отрывая взгляда от букета, села на увеличенный ею камень, долго о чем-то раздумывая, пока по ее щеке не потекла слеза.       Пока все это происходило, я не помнила себя. Забыла, что я там. И долго смотрела на удаляющуюся фигуру человека, которого безответно любила. Когда он скрылся за горизонтом, я еле пришла в себя.       Мне стало плохо. Я подняла руки к вискам и зарылась в волосы. Не понимала, куда иду, просто ускорила шаг, а затем и вовсе побежала обратно в лес, не глядя себе под ноги. Слезы жгли лицо. Хотелось кричать и разбомбить все к чертям. Неожиданно под ногами попался засохший корень дерева, и я зацепившись, упала на сырую землю.       Колючие растения впились мне в руки, сухая ветвь расцарапала мне лицо при падении. Физическая боль расколола хрупкую личину окончательно, выпуская наружу что-то страшное и неизведанное из недр моей души. В тот момент я чувствовала только страдания и ничего, кроме этого. Свернулась калачиком на грязной земле, и впервые за долгие годы рыдала и всхлипывала, не сумев сдержать свои эмоции.       Самоконтроль полетел к чертям, и я позволила себе взорваться в этой пучине. Мой крик пронесся ударной волной — и деревья вокруг меня разлетелись в щепки. Огонь окружил меня пламенным кольцом. Я чувствовала, как медленно, но верно на место боли заползает что-то другое. Что-то темное и опасное. Что-то, что не подастся моему контролю.       Идея.       Решение.       Выход.       Освобождение.       Темная магия и очень больной план.       Через сотни мгновений боли, в момент, когда осознала, что страдание понемногу отступает, я затихла и так внезапно успокоилась, что, казалось, произошедший эпизод был не более, чем фантазией.       И тогда пламя вокруг меня изменило свой цвет в черный, а его бушующие языки утихли. Я убрала ладони с лица и увидела кровь, только вот она тоже была черной.       Я улыбнулась. И не понимала, почему нельзя было сделать это раньше?       Я заставлю его быть моим.       Он будет принадлежать мне.              Навсегда.