Ломая крылья

      В душной комнате с закрытыми ставнями поселилась смерть. И пахла она кровью. Хриплые вздохи тяжелобольной девушки и взмахи тысячи крыльев заполняли вместе с тяжёлой аурой небольшую комнату, которую Грейнджер называла своей. На удивление, она смогла, хоть не с первой попытки, выдавить важные для нее слова:       — Тео, прошу тебя, скажи мне…       Гермиона почти не разговаривала в последние дни из-за того, что ее надрывной кашель не давал ей даже спокойно вздохнуть — не то чтобы произнести что-то внятное. Но, задыхаясь, с трудом она снова и снова спрашивала:       —Т-ты меня любишь, Тео?       Это был последний раз, когда она произнесла эти слова. И так было ясно. Я чувствовал приближение смерти как никогда. Удерживая в руке косу, старушка Мортем дышала мне в затылок, но целью был не я.       — Да, Гермиона. Я люблю тебя, — она слабо улыбнулась на мой обычный ответ. Но эта улыбка стёрлась в ту же секунду, когда я с мягко добавил, — и избил я Пэнси из чистой любви к тебе. Ты… — мое проклятие.       Я посмотрел ей в глаза. В первый раз, с тех пор как она убила Пэнси и попыталась стереть мне память, я сам добровольно заглянул в ее глаза, чтобы видеть боль. И в своем взгляде я вложил всю свою ненависть до самой последней капли.       Она вздрогнула и разразилась новым кашлем. Ещё одна огненно красная бабочка с перепачканными кровью крыльями вылетела с ее уст и упорхнула к потолку. Он весь был в этих насекомых. Все стены, все поверхности комнаты покрылась этими ненавистными мне существами.       — Т-ты… Но к-как? — она пыталась сказать что-то еще. Ее губы задрожали, все существо прониклось паникой, видимо, мозги ее не совсем отсохли. Она поняла.       Если бы обливиэйт сработал, я бы не помнил про избиение, ведь ещё минут десять после массивной промывки мозгов человек не запоминает ничего последующего. И она смогла додуматься. Славно, я этого и добивался.       — Да. Я ничего не забыл, — нежно погладил ее по голове, так мягко словно мать свое чадо. Дотронулся до влажных, липких из-за крови губ и размазал ее большим пальцем.       — Я медленно убивал тебя своей «любовью». Но знаешь, что больше всего я люблю в тебе? Твой недуг, солнце. В тот миг, когда я понял, что ты умираешь, меня осенило. Мне ничего делать не нужно. Ты сама себя убьёшь. Мне лишь нужно подыграть, — ласково молвил я, будто говорил о чем-то прекрасном для нее.       Грейнджер вдруг снова захлебнулась от очередного приступа кашля, ещё несколько бабочек вылетели вместе с кровью на подушку. Хриплый свистящий вздох и полные ужаса глаза устремились на меня с неверием.       — Н-нет… Ты сказал, что любишь меня… Я не умру! — зря она заговорила. Ведь теперь бабочек становилось все больше и больше.       — Наивная, ты что, все ещё не поняла? — я поднял брови, будто в искреннем непонимании, на деле же наслаждался каждой секундой своей мести.       — Миона, милая, тебя никто никогда не любил, не любит и уже не сможет полюбить. Ты сдохнешь здесь одна и будешь гнить в этой кровати в окружении своих любимых созданий.       Она шумно задыхалась. Бабочки стали вылетать из ее мерзкого рта все больше и больше.       — Можешь гордиться собой, — продолжил я, когда был уверен что ее потуги выжить не помешают ей услышать мои слова. — Ты умрёшь красиво, но самым унизительным образом.       Я оскалился и наблюдал, как она изо всех сил пытается вздохнуть ещё немного воздуха. Но в воздухе было так мало кислорода, он прогнил, как наши с ней души, и намеренно держал комнату закрытой, чтобы мы сполна прочувствовали нравственное разложение.       Окна не открывались с тех пор как она перестала ходить. И дверь запиралась мной на замок. У Грейнджер не было сил открыть магией хотя бы ее, чтобы свежий воздух хоть немного проник в комнату, пропитанную отвратительными запахами крови и насекомых.       И прямо сейчас она вдруг с громким хрипом захлёбывается своими прекрасными существами. Как же прекрасно! Невероятная картина! Если бы я не хотел забыть весь этот кошмар, нарисовал бы именно этот момент самыми дорогими масляными красками на самом большом холсте! Это был бы мой шедевр!       Всего за пару мгновений, после особо сильного кашля смертницы, стало непривычно тихо. Уже давно не было так… Спокойно. Я в последний раз бросил взгляд на Гермиону Грейнджер, точнее на то, что от нее осталось…        Худое маленькое иссохшее тело с впалыми щеками, измазанными в крови, не вызвали во мне жалости. Она умерла —и я был счастлив, когда наконец покинул эту комнату, направившись в свою. Больше это помещение я не назову так. Здесь я больше никогда не появлюсь.       Впервые за бесконечно долгое время запели птицы. Я давно уже не слышал их пения. Один из крылатых залетел ко мне из окна, я аккуратно поймал заплутавшее создание в ладони и отпустил наволю. Вдохнул свежий хвойный запах леса. Он никогда ещё не был так чист. Из окна теперь можно было увидеть, как время от времени на небольшую поляну выбирались лоси, а на деревьях прыгали белочки. Стало на удивление… Умиротворенно. Былая гнетущая тишина пропала навсегда. Наконец угасли звуки смерти за стеной и сменились новыми, естественными звучаниями. Все встало на свои места.       Я ещё глубже вздохнул воздух полной грудью и медленно выдохнул. Ароматы леса больше не раздражали. Наконец я почувствовал легкость. Вставая с места, я вдруг ощутил небольшой вес на запястье. Посмотрев на руку, увидел причудливого вида браслет с выгравированной бабочкой.       Лицо мое сморщилось от отвращения, нахлынувшего к этой отвратительной вещице, и я скорее снял его, тут же бросив в окно.        Пальцы заискрились — и я судорожно сглотнул. Кровь словно забурлила на секунду. В моих венах потекла магия.       «Ты наконец свободен».       Вместо меня в зловещей коллекции навеки осталась другая заветная бабочка, вокруг которой порхали те, что были ею созданы. И лишь одна, синяя, самая первая сидела спокойно на застывшей груди самой умной колдуньи своих лет.