Ломая крылья

      С ней стало уютно. И это даже перестало раздражать. Я просто смирился и молча шел за ней. Во всех смыслах этого слова.       Вошедшая в привычку прогулка по утрам стала рутиной, что только успокаивала нервы. Я даже не знаю, сколько прошло точно времени. А спрашивать было страшно. Но я не совсем понимал: страшно было от того, что я уже так долго нахожусь здесь, или от того, что я так быстро сдался ей? Ведь наступила зима. Но как бы я не избегал реальности, она обрушивалась на меня откуда-то свысока, из самых недр серых угрюмых облаков, мелкими снежинками таяла и растворялась во мне.       Пошел первый снег, он задорно кружил в облаке дыма сигарет. Приятная горечь никотина удерживала меня от того, чтобы полностью провалиться в эту бездну отчаяния.       Восемь тысяч три, семь тысяч девятьсот девяносто шесть, семь тысяч девятьсот восемьдесят девять…       Паук с ветки вдруг по ниточке спустился вниз. Странно, в такой холод? Хотя в этом лесу происходит много странного. Когда мы прогуливались в прошлый раз, в некоторых участках чащи было тепло, а в некоторых насквозь промерзла трава, кусты и дикие ягоды. Где-то можно было заметить насекомых, а где-то ни единого живого существа.       Гермиона была крайне задумчивой в последнее время. Временами, когда думал, что я не рядом, она закрывала уши, зажмурив глаза, и шептала «Замолчи! Пожалуйста, замолчи!» — словно обращалась к самой себе. С каждым днём она становилась более отстраненной. И теперь мне самому хотелось увидеть тот огонёк в ее глазах в самый первый день нашей насильственной встречи.       Паучок сорвался с паутины из-за того, что Гермиона, не замечая преград, шла вперёд словно во сне. Он прополз по ее плечу. Я без раздумий взял его двумя пальцами и опустил на веточку дерева. Она замерла, когда увидела, что я держу в руках. Один ее взгляд говорил о непонимании, почему я сразу не раздавил это бедное существо.       — Я боюсь пауков, — вдруг выпалила она.       — Что?       — Ничего, — и без того бледное лицо померкло. Грейнджер тряхнула головой и пошла дальше.       Выражение моего лица исказилось от замешательства. Она только что рассказала о собственном страхе? Признание фобий не было принято в нашем окружении. Демонстрация даже намека на слабость была по меньшей мере глупой, но все же Гермиона сделала это.       Доверчивая и наивная идиотка.       И внезапно она стала более реальной… более человечной — и это отрезвило меня, словно глоток холодного воздуха. Она была личностью и менее… Нет, она определенно все еще психопатка. Но она была психопаткой с характером.       Уголок моих губ всего на секунду невольно дрогнул.       — Я человек, — тихо прошептала Грейнджер, через какое-то время намеренно улавливая мой мрачный взгляд. — У меня есть свои недостатки, комплексы и страхи, как и у остальных.       Я отвел от нее взор и уставился на свои пальцы, чувствуя очередную странную вспышку в груди, возникшую из-за того, что она сказала или сделала. Тело и разум продолжали реагировать на нее неприятными вздрагиваниями и ощущениями, на какой-то короткий миг я подумал, что это просто психосоматическое. Либо мое здравомыслие действительно дало сбой, либо Грейнджер стала менее… раздражающей.       И я понятия не имел, какой бы из вариантов был предпочтительнее.       Вот она перешагивает через мертвые ветви на сырой земле; ветерок срывает осевшие на шоколадных кудряшках снежинки; и она выглядит более спокойной, нежели я мог припомнить. Это заставило мое инстинктивное презрение по отношению к ней дрогнуть. Я всегда верил и убеждался в том, что человеческая личность оказывает влияние на внешность. Если некто был уродлив внутри, сознание могло убедить меня, что это уродство каким-либо образом отражалось и на внешности. Теперь же с моей ненавистью к Грейнджер, слегка смятой странным спокойствием, я признавал, что она была довольно поразительной волшебницей.       — Тео, я должна покинуть тебя на какое-то время. Мне нужно пойти за свежими продуктами.       — Раньше ты не оповещала меня о своих передвижениях, — я нахмурился и погасил окурок, вдавив его ботинком в землю, что ещё не успела покрыться снежным покрывалом.       — Обычно я делала это, когда ты был сильно занят, да и ты даже не замечал мое отсутствие… Я буду совсем скоро, но ты должен оставаться дома, чтобы я не беспокоилась о тебе.       — Ясно, — я удивился своей уступчивости.       Мы бродили так ещё долго, она глубоко задумалась о чем-то и довольно долго молчала. Я же смотрел по сторонам, наблюдая за флорой вокруг. Фауны как таковой здесь просто не было — и я знал почему: это ее магия, ее природа отпугивает все живое, кроме ее любимых бабочек. Только вот с пауком незадача. И посуда… Она тогда разбилась. Кажется, Гермиона говорила, что в доме разбить ничего нельзя, и застопорилась, когда я разбил бокал. Напрашивается вывод: она слабеет. Этим можно воспользоваться. Но не факт, что это сработает, ведь, не смотря на это, Грейнджер все ещё довольно сильная. И нет никакой гарантии, что если я попробую на нее напасть или убить, заклятие купола спадёт.       Раздумывая обо всем этом, я и не заметил, как мы уже оказались возле дома.       — Заходи, я запру дверь.       Я посмотрел на нее отрешенным взглядом, не совсем понимая, что она имеет ввиду. Будучи с головой погружён в собственные мысли, я не сразу вник в ее слова. А когда вспомнил…       — Возвращайся скорее, — невольно вырвалось у меня.       — Хорошо, — мягко улыбнувшись, она закрыла передо мной дверь.       Щелчок задвижки, треск аппарации — и я остался один. По настоящему один. Мерлин, хорошо, что она не предупреждала о своем уходе раньше, ведь тогда я с ума бы сошел от волнения и опять же — страха. Страха, что с ней что-то случится, и я останусь покрываться плесенью в этой тюрьме.       Я никогда в жизни ничего не боялся, но тогда… это чувство было самым отвратительным на свете.       Сейчас я научился держать себя в руках и потому направился в свою комнату взять за чистый лист бумаги. Снова появилось желание нарисовать Грейнджер. Это разозлило, и я наперекор своим омерзительным желаниям впервые решил написать портрет Пэнси по памяти. Время шло, я полностью отдался работе и терзающим мыслям, забывая о том, что я один. Одна линия переплеталась с другой, и движения становились все резче, пока совсем не прекратились.       Я закончил.       Передо мной была Пэнс. Такая, какой я ее всегда помнил. Я все ещё скучал по ней. Хотелось выть от безысходности. На секунду увидеть ее васильковые глаза. Я поник. Но не надолго, ведь наступающая темнота в комнате и закат на горизонте, что виднелся из окна, заставили вздрогнуть. Мысль вдруг прошибла голову одной простой истиной — Грейнджер все еще не вернулась.       Я вскочил с места, забыв обо всем. Нет, может, она просто не стала ко мне заходить? Я выбежал в гостиную — ее нет. В ее комнате — тоже нет. И в других ее не видно. Гермиона отсутствует с утра, а уже вечер. Черт.       Как я не единожды отмечал для себя, Гермиона была человеком привычки: придерживалась строго заведенного распорядка — и никаких отклонений. Чтобы успокоиться я стал вышагивать по комнате и по привычке вел счёт, отнимая по семь. Повысил громкость на радио. Затем достал почитать книгу, но ничего не мог понять из написанного и бросил её в стену.       Ожидать возвращения Грейнджер было для меня в новинку, я нервно постукивал ботинком по паркету и проклинал Гермиону снова и снова, одновременно молясь, чтобы она скорее пришла. Но ее все ещё не было. Я не спросил, сколько времени это займет. Но так надолго она никогда не отсутствовала. Может, так было всегда, я ведь почти всегда сидел у себя в комнате. Зачем она сказала, что уходит? Блять.       Произошел какой-то сбой. В замешательстве я посмотрел в окно, встал с кровати и направился в гостиную, чтобы проверить время — было ровно десять минут седьмого, и Грейнджер определенно не вернулась домой.       Домой?..       Я подумаю об этом позже. На данный момент все, что я чувствовал, было тяжестью, пульсирующей в груди, которая выместила оттуда остальные чувства. Она была подобна панике… Да, это определенно была паника. Вопросы непрерывным потоком заполняли сознание, болезненно стуча в висках.       Где она?       Если с ней что-нибудь случится, застряну ли я здесь? Позабытый и совсем один… Что это сотворит с моим рассудком?       Что мне делать без ее запаха и раздражающего присутствия?..       Я должен выбраться.       Черта с два я останусь здесь гнить заживо, словно какой-то недостойный простолюдин. Я быстрым шагом прошел ко входной двери, не обращая внимания на знакомое, раздражающее покалывание в ладони, предупреждающее держаться подальше от выхода. Пальцы сомкнулись вокруг прохладной ручки, и я мгновенно ощутил боль. Она жгла кисть и растекалась по всей руке, опаляя плоть изнутри, плавя кости. Инстинкты кричали, чтобы я отступил, но моя тревога была слишком сильна. Я заскрежетал зубами, стараясь не обращать внимания на боль, и попытался опустить ручку, но затем огонь разгорелся в позвоночнике, обжигая и царапая. Спина выгнулась, и я заорал в агонии, но все еще отказывался разжимать пальцы.       И на этом… всё. Перед глазами потемнело. Больше я ничего не помнил.

***

      Все было хорошо, когда я набрала продуктов под маскирующими чарами. Все было хорошо, когда я оказалась достаточно далеко от деревушки, собираясь аппарировать. Все было хорошо, когда я подумала о том, что наконец Тео стал теплее ко мне. Все. Было. Хорошо.       До того момента, когда аппарировать у меня все же не получилось. Сначала было отрицание: должно быть, я устала. Но снова сконцентрировать силы у меня не получилось.       Надеюсь, Тео ничего не натворил.       Как же так… Что происходит?!       Силы покидают тебя милая Миона…       Этот голос… Мой собственный голос уже давно заставлял меня содрогаться в страхе. И прямо сейчас хохотал так громко, что невольно я замотала головой, чтобы прогнать его. Но голос становился все громче и громче. Особенно он настырен, когда Тео был далеко.        Все очень плохо.       Тебе меня не прогнать, Миона.       Никто никогда меня не звал меня Мионой.       Только… Нет, не может быть.       Забыла меня? Как жаль, а ведь я была с тобой всегда-всегда, вплоть до момента, когда ты повстречала этого Нотта.       Отстань. Просто уйди, я не могу сконцентрироваться!       Ты просто забыла, кто ты.       Нет. Нет. Нет! Заткнись!       Пустое место.       Все хватит. Нужно прийти в себя. Я должна быть дома. Если не вернусь, обязательно что-нибудь случится.       Миона, перестань сопротивляться. Послушай меня — и я направлю тебя…       Заткнись-заткнись-заткнись!       Как грубо… А ведь я могу помочь. Ты ведь не хочешь, чтобы с Тео что-то случилось?       Нет. Не хочу.              Тогда отдайся мне. Отдайся полностью…       Отдаться тьме?       Да, именно мне. Я помогу. Всегда помогала.       Мысли путались. Магия не слушалась. Что-то со мной происходит. Я теряю контроль над своей силой. Словно адское пламя, магия не подчиняется мне. Все из-за того, что я хотела слишком многого. Все слишком быстро происходит. Я не знаю, что делать с таким количеством энергии. И потому где-то контроль обрывается, а где-то становится сильнее. Как тогда с бокалом в руках Теодора. Магия защиты на ней ослабла, но внутри купола ее аура стала настолько тяжёлой, что на следующей день ни то чтобы животных, но и бабочек не было вовсе. Позже, ослабив эту силу, распределила ее как нужно, однако я словно хожу по лезвию. За все нужно платить. И я отплачиваю своим рассудком. Ирония в том, что я заплатила им в обмен на мощь, но без здравого ума и тела пользоваться ею невозможно.       Очередной приступ кашля. На этот раз я увидела на ладони кровь.       Что же со мной происходит?       Миона, милая, чего ты ждёшь? Чего мямлишь? Все будет в порядке… Просто расслабься. Остальное за мной…       Не нужно, пожалуйста…       Тео там совсем один. Кто знает, вдруг он все же решиться наложить на себя руки после всего, что было? Ты ему отвратна. Один факт того, что чистокровный маг стал жертвой такой маглорожденной, как ты, уже является хорошим основанием отбросить коньки.       Хватит!       «Возвращайся скорее», — это ведь сказал Теодор, когда ты покидала дом?       Д-да…       Тогда чего ты ждёшь?       Моргана всемогущая…       О Миона, Моргана не была бы такой всемогущей без меня.       «Возвращайся скорее».       Голос Тео успокаивал. Но этого было недостаточно, потому что тьма, живущая во мне годами, снова заговорила моим же голосом.       Полно тянуть время. Он ждёт тебя. Так идём же к нему!       И я сдалась. Слезы потекли по щекам, и я осела на землю. Сознание опустело. И через минуту я оказалась у самой двери своего дома, где меня ждал он.       Я резко встала с места.       Говорила же. А ты брыкалась.       — Тео! — Закричала я и бросилась к двери, совсем забывая о том, что та заперта. Быстрым движением палочки дверь отворилась, и к своему ужасу я увидела на полу распростившегося Тео. Он был без сознания. А на руке четко видны тяжёлые ожоги.       Он пытался открыть дверь. Сбежать. Почему он никак не успокоится? Я дотронулась до него и почувствовала его горячее дыхание. Слезы навернулись на глаза. Не помню, когда так рыдала в последний раз. Кажется, это было тогда, когда Тео признался в любви Паркинсон.       Решила не будить его и отлевитировала на диван неподалеку. Довольно долго залечивала его раны и потратила добрую половину экстракта бадьяна, чтобы все затянулось. Он все ещё не просыпался.       Вот и хорошо. Я успею прийти в себя. И надо бы поменять ему рубашку. Рукава у этой были в крови в местах, где кожа отошла от плоти.       Я направилась в его комнату, чтобы взять чистую одежду и, только отворив дверь, увидела прямо перед собой портрет. Портрет Пэнси на мольберте.       О, посмотри-ка, Миона. Кто это тут у нас? Какая прелесть! Его любимая, никем не заменимая избранница. Та самая.       Это ничего не значит.       Конечно, значит. Он ни на секунду ее не забывал. И когда трахал тебя представлял только ее.       Сумасшедший страшный смех. Я и не знала, что мой голос может так устрашать.       Ее! Ее! Ее!       Ревом по барабанным перепонкам. Но это невозможно, она у меня в голове!       Она это — я.       Нет.       Какая жалость…       Нет.       Какая ты… Жалкая!       Тук тук. Тук тук. Тук… Сердце пропустило удар.       А в голове прозвучал истошный крик. Или на этот раз он принадлежал мне?       Заткнись-заткнись-заткнись-заткнись!       Ее смех. Дикий смех темной сущности, что поселилась в моей душе ещё в детстве, жила во мне и теплилась моим отчаянием, наконец через годы проснулась. Не помню, что стало причиной, почему она выбрала меня.       Миона, прелесть моя, вот — причина твоего несчастья! Вот она собственной персоной — Пэнси Паркинсон. Та, что стала причиной твоего горя.       Что ты хочешь от меня?!       О, я-то? Ничего. Я просто открываю тебе глаза, душечка. Помнишь, как хорошо мы проводили время вместе, а?       Это было детское воображение.       О, нет. Ты ведь прекрасно знаешь, что это не так. И Бесси не случайно поскользнулась у лестницы, сломав шею. А мистер Уорингтон? Джошуа Уоррингтон, ты не забыла, кто он?       Как забыть…       Тебе прекрасно известно, что владелец приюта не по случайности подавился косточкой абрикоса за общим обедом, навсегда покинув этот бренный мир.       О чем ты?       О том, что ты была плохой девочкой, Миона, душа моя. О том, что мы с тобой познакомились именно тогда.       Ты говоришь, что… Это была я? Нет, я не могла такого сделать! Я не умела колдовать!       Ты волшебница. Ты можешь всё. Всё, что захочешь. И ты тогда хотела этого. С тех самых пор я с тобой. Помнишь наши диалоги? Это было прекрасно, Миона! Пока не появился Нотт… Он разбудил в тебе остатки света. Как же смешно теперь осознавать, что он же и является тем, кто закопает этот свет раз и навсегда.       Нет! Это не так!       Именно так, душа моя. Именно так. Из-за него ты снова убила человека. И убьешь ещё.       …кого?       Пэнси Паркинсон разумеется.       Но…       Разве не она причина твоего несчастья?       Д-да…       Ну тогда чего ты стоишь? Убей ее. Но только так, чтобы он видел это. Увидит и поймет, что больше нет его обожаемой Пэнси. Есть ты и только ты, Миона, дорогая.       Но…       Никаких «но». Ты ведь хочешь, чтобы он был только твоим?       Да!       Но он пытался сбежать. А если убьешь Пэнси, то ему будет просто не к кому бежать. Помнишь, что он говорил? Он говорил о том, что одинок. Что никто его не ищет, даже родной отец. К кому он обратиться, когда надежда угаснет?       Ко мне?       К тебе милая, конечно, к тебе!       Ты права. Да, да! Пэнси! Это все она! Все ее вина…       О да, это всё она…       Я убью ее.

***

      Я проснулся от слабого голоса, что звал меня, вырывая из пут сна. Его я сразу узнал, однако тот казался таким нереальным, что я воспринял его за злую игру воображения. Жгучая боль по всей руке до самого плеча не давала сконцентрироваться на голосе, слишком сильно похожим на Пэнси.       Что произошло?       Чутье подсказывало что-то ужасное.       Грейнджер…       Она не вернулась.       Я мигом распахнул веки и с шумным вдохом рывком поднялся с места, насколько позволило мое состояние. Я сморщился от боли в руке и, снова сделав глубокий вдох, постарался поскорее прийти в себя. Осмотрелся по сторонам и заметил перед собой то, чего не должно было быть здесь. Точнее кого.       Бред умирающего? Галлюцинации умалишенного? Какое-то больное видение, но никак не реальность. На полу облокотившись о стенку напротив сидела со связанными руками и ногами Пэнси. Ее помутневший взгляд был направлен на меня, создалось впечатление, будто ее опоили. Я зажмурился, судорожно потёр глаза и снова посмотрел перед собой.       Это точно она.       Несмотря на жжение в коже, я подскочил к ней, поскользнулся и упал на больную руку, не удержав равновесия. Как же больно!       — Пэнси! Пэнс, это правда ты?! — мой хриплый голос казался далёким, картинка расплывалась, но я всеми силами старался прийти в себя и не обращать внимание на боль.       — Д-да. Тео, ч-что происходит? — Разум ее явно был под воздействием конфундуса.— Ты… ты пропал… — еле прошептала она.       Сердце бешено колотилось. Ее здесь быть не должно! Я абсолютно не рад видеть ее здесь. В другой ситуации прыгал бы от счастья, но не здесь, не в этой дыре отчаяния. Ничего хорошего тут ее не ждёт.       — Пэнси, пожалуйста, скажи, как ты здесь оказалась?       Она говорила очень тихо, я вплотную приблизился к ней, прижавшись виском к ее влажной от слез щеке, и крепко держал за дрожащие плечи, словно боялся потерять. Сейчас произойдет что-то фатальное. Ее отберут у меня. И я ничего не смогу с этим сделать.       — Мне… я… Была в Лютном переулке. Я же часто по делам отца… — речь была отрывистой, медленной, от чего слова плохо связывались в предложения. — Все знают, что я там… помогаю… и неожиданно увидела Грейнджер. Она обезоружила… меня, оглушила, теперь я здесь.       — Пэнси, ты можешь колдовать? Скорее скажи, ты можешь что-то сделать без палочки?       — Н-нет. Ты же знаешь, я во всём… этом слаба. Тео, где …мы? Почему я связана… И почему ты такой… худой?       Пока я слушал, паралельно пытался развязать узел на верёвках, что сковывали ее руки и ноги, но узлы оказались магическими. Я не смогу ее вызволить. Черт. Черт. Черт!       Я подбежал к двери, чтобы проверить, заперта ли она или нет. К моему счастью, нет. Снова бросившись к Пэнси, я поднял ее на руки, от чего она слабо что-то промямлила, но доверчиво положила голову мне на плечо. Ее влажное дыхание согревало шею, и так я смог немного успокоиться.       Однако сомнение подкралось в подсознание. Почему Грейнджер оставила дверь открытой? Ведь это значит: она где-то здесь. Нужно бежать. Скорее. Возможно, Пэнси сможет спастись сама, ведь не лишена магии. Грейнджер бы просто не успела. Главное, чтобы Пэнси убралась отсюда подальше…       Я с трудом дошел до опушки леса, постоянно оглядываясь вокруг. Мешала рана и истощение. А Пэнси была такой слабой, что вряд ли могла держаться на ногах.       — Тео, что… происходит? — еле выдавила Пэнси мне в шею.       — Я выведу тебя отсюда.       …любыми способами вызволю ее.       Дурные мысли одна за другой мучили меня, пока я не услышал где-то справа знакомый, устрашающий насмехающийся надомной голос:       — Куда-то торопитесь, голубки?       Ее голос. Этот ненавистный звук заставил содрогнуться. Я остановился и медленно повернулся к ней, ещё крепче сжимая Пэнси к себе. Ее дыхание участилось вместе с моим. Грейнджер отберёт ее у меня. И я ничего, ни-че-го не смогу сделать.       — Тео, милый положи ее на землю. У тебя серьезные ожоги, которые я ещё не успела как следует залечить. Была занята нашей… гостьей.       — Грейнджер.              Я весь дрожал. Собрав волю в кулак, наконец спросил:       — Зачем ты ее сюда привела?       — У нас никогда не было гостей. Захотелось разбавить наши унылые деньки. Ведь ты здесь с ума сходишь от скуки настолько… что потянуло на грязнокровку.       — Ты ведь сама этого хотела.       — О да хотела. А сейчас я хочу большего. А она… Ты ее не забыл, — зловеще протянула она.       — Гермиона, не нужно. Не надо втягивать ее, — мягко, почти спокойно произношу я.       — Ты сам ее втянул в это, — Грейнджер фыркнула. — Положи ее, — повелела она, и я не смел противиться, Пэнси не могла стоять на ногах а потому пришлось положить ее на сырую землю. Нужно следовать ее правилам, она не тронет ее, если будет знать, что я весь ее. Сейчас я готов на все, лишь бы она не тронула Пэнс.       — Пэнси Паркинсон, — Грейнджер сделала к ней шаг, но я не дал ей подойти слишком близко. Ее безумный взгляд встретился с моим, и она ухмыльнулась       — Как ты на нее смотрел… — кусачий холод тронул подбородок или, нет, это ее пальцы коснулись моего лица. — Я наблюдала за всем этим в школе. Стала свидетелем того, как ты признался ей в любви.       Ч-что?        Гермиона посмотрела на нее.       — Она красивая. Только всегда задирала меня. Так же, как и Бесси когда-то. Я ее ненавидела всей своей изгаженной душой. Но это не стоит ни в какое сравнение с ненавистью к Пэнси, после того как я узнала о твоей любви к ней, — ее пальцы больно сжали мой подбородок, — в тот самый день, когда ты признался ей, в тот же день я решила, что чего бы мне не стоило, я получу тебя, завладею тобой. И сейчас я поняла, что ее не вытравить из нашей жизни. Тот портрет в твоей комнате… И дюжина других под твоим матрасом. Все стало ясно.       Портрет. Я не убрал портрет. Что я наделал?!       — Но знаешь что, милый Тео? — продолжила она с ухмылкой. — Она тебя никогда не любила, не любит сейчас и никогда не полюбит. Больно правда? Знаю не понаслышке.       Гермиона потянулась губами к моим и прошептала:       — Она любит Драко. И ты всегда это знал.       Внутри сильнее разгоралось пламя. А мое бессилие только подливало масло в огонь. Она с безумным смешком отстранилась от меня, сделав шаг назад.       — Ты видел, как она смотрит на него? М-м… с таким благоговением. Обидно, да? Учитывая тот факт, что Драко ее ни во что не ставит.       Сука. Какая же она сука!       — …вот и с нами так. Но ничего страшного, теперь ты точно будешь здесь пока не полюбишь меня.       Я проглотил всю свою ненависть к ней и был готов умолять, унижаться и просить.       — Отпусти ее, Грейнджер. Отпусти умоляю тебя…       — Нет.       — Я все сделаю, Грейнджер, прошу не трогай ее!       — Она мешает мне. Мешает нам.       — Грейнджер, твою мать опомнись!       Она направила палочку — и я бросился к ней, целуя в губы. Страстно, словно от этого зависела моя жизнь. Так и было, ведь Пэнси — вся моя жизнь. А Грейнджер… Она холодно отстранилась от меня и прошептала:       — Ты — моё проклятие.       — Гермиона… — Стало дурно. Все идёт под откос. — Я люблю тебя. Буду с тобой. Не нужно ее убивать. Никуда не уйду. Не покину этот дом. Не брошу тебя. Мне не нужна свобода, — я говорил это, вкладывая все хорошее, что было между нами в этом богом забытом месте. Так спокойно и так убедительно, потому что действительно был готов пойти на это, лишь бы Гермиона не трогала Пэнси. И это работало. Ее глаза заблестели и создалось ощущение, словно она взывала меня о помощи, эти карие омуты кричали о чем-то, но я не разобрал. Поэтому просто повторил:       — Я никогда не уйду от тебя. Хочешь, дам непреложный обет. Я уже завишу от тебя. Ты ведь прекрасно видишь, что во мне что-то изменилось? — взял ее за холодные руки и сжал в свои. Ее правая все ещё крепко сжимала палочку.       — Ты сейчас моя. А я твой. Пэнси не причем. Она лишь пыль прошлых лет.       Все казалось решаемым. Вплоть до момента, когда я произнес ненавистное ей имя. И тут же взгляд ее изменился, вернул свой безумный огонь и прожигал меня насквозь.       — Тогда зачем ты ее нарисовал?       Проклятье…       Она дико улыбнулась, наблюдая, как я теряюсь. Внешне это не проявлялось, я был в этом уверен, но Гермиона изучила меня от и до. От нее ничего не скрыть.       И сейчас у меня не было нужного ответа. Сказать, что таким образом я хотел забыть ее, Грейнджер, было бы приговором для Пэнс.       Мерлин ведь только секунды назад в ее глазах, в самой гуще тьмы промелькнула искорка надежды. Веры в мои слова. Но этого было недостаточно. Теперь я читал по ее лицу:       «Ложь. Наглая ложь».       Я молчал и не знал что ответить. Но нужно было сказать хоть что-то. Главное не молчать. Главное…       — Гермиона, я всего лишь…       Но я не договорил. Гневный голос и движение губ передомной, нетерпеливо произнесли:       — Авада Кедавра.       Палочка дернулась в сторону, яркий зелёный луч света вырвался с ее конца и попал на Паркинсон. Послышался глухой звук. Она повалилась на землю. Я не поворачивался, но это было и не нужно, потому что все и так было ясно.       Пэнси мертва.       Я отпрянул от Грейнджер и не мог пошевелиться. Так глупо и не вовремя вспомнился феномен из магловской книжки, что я прочел за этот год в плену. Сложные слова описывающий глупый эксперимент с котом в коробке, который может быть жив и мертв одновременно. И ты не узнаешь это точно, пока не откроешь коробку. Вот и сейчас. Пока я не повернусь, она все ещё жива в моем сознании. И мне больше всего хотелось, чтобы это было правдой. Повернусь сейчас и увижу ее труп — это точно будет конец.       Конец…       Всё тело дрожало. Я начал задыхаться. Воздуха было мало и слишком много одновременно. Нужно… Повернуться. И я это сделал.       Повернулся к бездыханному телу, лежащему на сырой, покрытой мхом и редким снегом земле.       Сердце громко било по перепонкам. Ничего не было слышно. Или же это было из-за моего крика отрицания? Истошный вопль пронесся по тишине леса. Это был звук разбитого сердца. Это был конец света.       Я бросился на землю к ней, обнимал обмякшее тело и кричал снова и снова:       — Нет! Мерлин, нет!       Слезы катились по щекам. Не помню, когда я плакал так сильно. Так бесстыже. Так горько.       — Прости меня! — это не мой голос. Чей-то другой. Ведь мой никогда не был таким, насквозь пропитынным горечью отчаянием и злобой.       Как же было больно… Болела сама душа. И никакая физическая боль не шла в сравнение с ней.       — Пэнс, милая, прости! Салазар, этого не может быть! Не может просто быть!       Она не ответит мне. К чему это всё? Зачем так надрываться?       Просто этой скорби так много, что она вырывается через бессмысленные слова и противные соленые слезы.       — Пэнси, пожалуйста…       Я бормотал что-то невнятное. Переходил на крики и вопли, после чего снова, тяжело дыша, что-то шептал, ни на секунду не выпустив с рук любимую девушку. Ту, что я всегда любил.       — Ты… Ты все разрушаешь, — хриплый, слезный голос, ни на йоту не похожий на мой, был полон скорби и самой чистой ненависти. — Убиваешь без тени сожаления. Ты — чудовище! И не достойна любви. Никто никогда тебя не полюбит. Никто и никогда не захочет быть рядом с такой бессердечной тварью.       Вдруг Грейнджер схватилась за сердце и повалилась на землю. Ее сразил приступ очередного кашля, которого уже давно не было. С тех самых пор… С тех пор как я потеплел к ней.       О, карма — та ещё блядь, Грейнджер. Тебе воздастся сполна.       Ты — дьявол во плоти. Погибель.       Я встал с места с трудом, мягко отпуская Пэнси на промозглую землю. Шатающейся походкой подошёл к Грейнджер и, глядя на нее сквозь слезы сверху вниз, проклинал.       — Я ненавижу тебя, Грейнджер, ненавижу всем сердцем. Конченая тварь. Мерзкое отродье маглов. Жалкая дрянь! И шлюха, измазанная в дерьме! Не могу дождаться того дня, когда ты наконец поплатишься за своё блядство.       Пока она кашляла, валяясь на холодной земле, я обливал ее грязью. Все немыслимо жестокие слова вырывались из моих уст. Я хлестал ее этим кнутом, прекрасно зная все ее слабые стороны, и ликовал, когда на ее лице усиливалась гримаса боли.       Когда не было больше сил что-то говорить и хватало только, чтобы не свалиться к этой грязи под своими ногами, я наконец остановился. Грейнджер в последний раз надрывно прокашлялась, когда наконец воцарилась тишина, перебивается лишь нашим тяжёлым дыханием. На ее ладони была кровь.       Это то, что я думаю?       Божественная кара? Тогда я не совсем уж и повержен. Только бы это было то, чем кажется.       — Ты умираешь… — ошарашенно зашептал. — Мерлин, не могу поверить: ты наконец сдохнешь, — я оскалился. Безумно. Зло.       И ликовал. Настолько, насколько мог, когда за спиной лежало бездыханное тело любимой.       Грейнджер направила на меня палочку, посмотрела мне в глаза, и я услышал тихий шепот.       — Об… Обливиэйт.

***

      — Тео, милый, ты любишь меня?       — Да…       — Скажи это. Скажи ещё раз.       — Я люблю тебя.       — Произнеси мое имя.       Он запнулся. Не мог вспомнить? Моргана, это все моя вина.       — Гермиона, милый. Меня зовут Гермиона       Он не повторил.       — Можешь мне ответить на вопрос? — он теперь всегда был отрешенным.       Не смотрел в мою сторону, пока я не прикажу. Но бывало и наоборот, он так нежно выражал свою любовь, что мне казалось это воплощением мечты. Словно не забывал меня вовсе, и того эпизода в лесу с той мерзавкой никогда и не было. Тогда после Обливиэйта в порыве своего безумия и ненависти к этой чертовке я приказала ему избить и изуродовать лицо Пэнси Паркинсон.       Так, я бы узнала сработало ли заклинание или нет.       Теодор застопорился на минуту, и я уж думала, что что-то снова пошло не так. Однако после этой задержки он тихо направился к ещё не остывшему телу Паркинсон и изо всех сил бил ботинком ей лицо. Снова и снова, не переставая, он делал то, что приказала, а я хохотала как не в себя, абсолютно удовлетворенная этой картиной. Как же прелестно! Как же красиво! Как же… Хорошо.       Прошло минут десять. Он все ещё издевался над ней, пока от нее ничего не осталось — фарш вместо миленького личика. Какая же красота! И он бы продолжал, если бы я не остановила его:       «Хватит, любимый, ты устанешь. Какой же ты молодец… Как же хорошо ты поработал!»       О да, он это сделал. Без единой эмоции на лице.       — Да, милый. Что ты хочешь узнать? — я тряхнула головой, чтобы отбросить ту ночь из головы. Зря, голова стала кружиться сильнее. Хотя те воспоминания заставили меня улыбнуться.       — Кто я? И где мы? Почему… Почему я ничего не помню?       Сердце сжалось так сильно, что подкатил очередной приступ кашля. За все нужно платить, Миона.       — Ты — Теодор Нотт. И мы живём в этом домике в лесу. Вдали от всех. Потому что мы так сильно любим друг друга, что не нуждаемся в ком-либо ещё.       — Я не хочу здесь быть. Мне… страшно.       — Почему тебе страшно, Тео?       — Мне страшно быть рядом с тобой. Ты меня пугаешь. Я хочу уйти. Пожалуйста… Отпусти меня.       Ну почему… Почему, почему, почему?!       — Ты. Никуда. Не. Уйдешь.       Он моргнул и сжал колени к груди.       — Белый, красный, голубой… Двадцать один, четырнадцать, семь…и ноль.       — Что ты сказал?       — Я… Считаю. Считаю, отнимая по семь.       — Зачем?       — Мне так становится спокойнее.       — Ты дошел до нуля?       — Да. Все кончено. Я теперь навеки тут.       «Навеки в коллекции».       Так он сказал тогда? Смерть и в коллекции навеки. Да…       Очередной приступ кашля. Он все ещё не полюбил меня. Но почему? Я ведь стёрла ему память! Он должен знать только меня! Почему он не полюбил меня?! Почему мне не становится лучше?!       — Что будет со мной после твоей смерти?       — Что?       Я не слышала вопроса. Или не хотела слышать.       О, Миона, милая, хороший вопрос! Ответь на него, душенька!       — Ч-что?       — Что будет со мной, если ты умрёшь?       Тебе повторить ещё раз, душа моя?       Заткнись. Хватит. Когда ты уже замолчишь?!       — Я-я… Не знаю. Нет, я не умру. Ты ведь любишь меня. Если ты будешь меня любить, я не умру. Только ты можешь спасти меня. Ты ведь спасёшь меня? Спасёшь?       — Как? — он безразлично тянется рукой к моей шее и гладит ее, но вместо тепла я чувствую холод, вместо приятной дрожжи — боль, словно по коже прошлись лезвием.       — Полюби меня. Полюби всем сердцем!       — Я люблю тебя, Гермиона. Люблю.       Он наклонился ко мне, целуя в щеку, уголок губ, в губы… Раньше от его прикосновений становилось тепло. Дышать становилось легче. Уже тогда я болела. Уже тогда я была обречена. Однако все изменилось. Но шанс все ещё есть!       О, Миона, если бы шанс все ещё был, его поцелуи не приносили бы такой боли в груди. Ты ведь хочешь прокашляться? Стало хуже, правда ведь? Каждый его поцелуй делает только хуже.       Он не полюбит тебя.       Все, что он может, это привязаться к тебе. Но любви… Ты не добьёшься. Подсознание его все ещё тебя боится. Ненавидит.       Нет. Он сказал, что любит меня.       Это ложь.       Ты неправа.       Я всегда права.       Колючий ком в горле подкатил, и я разразилась очередным кашлем. Во рту и так постоянно был вкус железа, теперь рот был полон крови и какой-то сгусток выскользнул из горла, вырываясь наружу.       Я побежала в ванную и наклонилась над раковиной, выкашливая. Слишком много крови. Она текла уже из носа. Когда кашель немного унялся, я бросила взгляд в зеркало перед собой. Лицо мое было уже не белым, а серым. Из меня потихоньку вытекала жизнь. Как вдруг периферическое зрение уловило движение внизу.       В раковине, покрытой алой жижей, лежал большой продолговатый кровяной сгусток. И он… Двигался. Дрожащими пальцами я дотронулась до него, и он зашевелился снова. Поверхность его на моих глазах начала трескаться, оттуда показался ярко синий окрас.       И я знала, что происходит.       Это нечто было коконом. Оттуда расправляя прекрасные синие крылья вылезла бабочка. Самая красивая из всех, что я видела. А на её брюшке пятно в виде черепа.       Бабочка не боялась меня. Впервые в жизни это существо не стало от меня отлетать. Сколько себя помню: они сразу же убегали от меня, словно чувствовали смерть. Но это создание… Теперь она сама несла смерть. Смерть для меня.       Я ухмыльнулась. Грудь стала дрожать от наступающего смеха. Нарастающий сумасшедший смех разошелся по дому и никак не останавливался.       Батохаки — редкая болезнь, при которой больной откашливает бабочек из-за неразделенной любви. Полное выздоровление возможно только при взаимной влюбленности, в противном случае волшебник умирает от удушья или остановки сердца.       Как же иронично. За все нужно платить.        А я… заплатила этим?!       Грудь все ещё больно содрогалась истерическим смехом.       Ханахаки и батохаки было такой редкостью в магическом мире… Его никто не воспринимал всерьез, потому что его считали мифом. Диковинной сказкой на ночь. Из ныне живущих никто не видел ничего подобного. По крайней мере насколько мне известно, а мне обычно известно было все. И вот теперь темная магия сыграла со мной злую шутку. Самый отвратительный подарок из всех, что жизнь могла мне подарить. Дары ее и так были отвратны. Но теперь…       Все кончено.       Я умираю.       И ничто меня не спасет.