Louder than bombs I break

***

      В сопровождении отца он едет в университет на роскошном автомобиле с откидной крышей, испытывая ощущение знакомой тишины. За семнадцать лет они так и не научились болтать без повода. Чонин любит его, с ним легче, чем с матерью, но разговор у них, как Wi-Fi в метро: вроде есть, а толку мало. Тишина между ними не давит, как раньше, но и родительским теплом не одаривает. Учёба за год стоила, как трёшка в центре, хотя для отца, владельца компании, контролирующей практически всю велосипедную индустрию в Сеуле, эти суммы были просто циферки на экране. Да, семья богатая. Но Чонин этим не кичился. Эти деньги заработал не он. Учась в самой обычной школе, он прятал новые айфоны и делал вид, что личный водитель на переднем сиденье — вообще с луны свалился. Пытался быть «своим». Не получилось. Было страшно, что окружение не примет его таким, какой он есть, и опасения оправдались: друзей не завёл. Дурное настроение вернулось, а вопрос денег, как обычно, давил на виски. Противно, что его собственное мнение в кругу семьи не имело особого веса. На лбу Чонина легла складка — фирменная, семейная. Та, что означает: «Меня не спрашивали, но я всё понял». Ни «хочешь ли ты туда поступать», ни «может, сам оплатишь?» — просто оформили, как очередной заказ в бухгалтерии. А он, между прочим, с шестнадцати в их фирме вкалывает — отчёты, аналитика, ночами сводит таблички. Копил. Хватило бы на первый семестр. Ну, почти. Спасибо, что родители совсем с катушек не слетели и дали выбрать специальность. Чонин выбрал — историческое направление с уклоном в менеджмент. — Сын, — зовёт низкий голос, — мы приехали. Парень осторожно поднял взгляд и прикоснулся пальцами к оконному стеклу. Здание, что предстало перед ним, просто захватывало дух. Университет казался подобным готическому замку, но с притоком современности и грандиозности, которая заставляла глаза бегать по его фасаду. Четыре изящных этажа, украшенных серым мрамором, стремительно тянулись к бескрайнему небу. Архитектурные детали и украшения придавали уникальный шарм. Фронтон над входом был украшен изящными резными узорами и символами, отражающими богатую историю. Огромные витражные окна пропускали яркий свет, создавая внутри игру света и тени. У ворот можно было заметить белые статуи известных учёных и философов, они будто бы призывали студентов прославиться и внести свой вклад в науку и культуру. Внутренний двор университета виднелся ухоженным и зелёным, с цветущими цветами и выстриженным газоном. Слева от входа возвышался уютный фонтан. Своим мелодичным шёпотом он навевал атмосферу спокойствия и свежести. Водяные струи, ловко сливаясь и рассеиваясь в воздухе, создавали уникальный танец. Они падали на гладкую поверхность барельефов, вытянутых из камня, рисуя нежные водные узоры и играя с лучами солнца, которые проникали сквозь зелень деревьев. Почему-то разум самостоятельно нарисовал картину, наполненную романтикой и нежностью. Влюблённые парочки, держась за руки, мирно сидели рядом с фонтаном, на холодных металлических скамейках, словно время для них остановилось. Их счастливые улыбки и ласковые взгляды дополняли атмосферу, создавая невидимый шлейф любви, который окутывал каждого случайно заглянувшего. Несмотря на то, что сейчас скамейки были пусты, Чонин не мог не улыбнуться своей фантазии. — Здесь учатся совсем другие люди. Чонина выдернул из мыслей голос отца. — Ты сопротивлялся, да, но, уверен, найдёшь здесь то, что ищешь. Я нашёл твою маму… и не только её. Мужчина запнулся, поглаживая рукой руль. В глазах мелькнуло что-то странное — почти боль. Чонин заметил, но промолчал. Привычка. — Тут учатся дети тех, кто держит Сеул яйца, что, безусловно, расширит твои связи на будущее, голова встанет на место. Ты ведь понимаешь: однажды компания станет твоей. А без головы всё рухнет. Дурацкий карточный домик, понимаешь? Чонин вздохнул. Спорить было всё равно, что пытаться убедить мёртвого восстать из могилы и побежать вприпрыжку — тупо и бесполезно. — Я ничего не ищу, — бросил он, отстёгивая ремень и обнимая отца на прощание. — Врёшь и не краснеешь, каждый ищет. Человека, эмоции, статус. Может, что-то одно или всё сразу. Повесив белый рюкзак на плечо и клюнув отца в щёку, он хлопнул дверью. Шаг. Ещё один. Ноги не дрожали. Сердце билось, как надо. Маленькая, но честная победа. «Просто пережить, — думал он, — несколько часов. Завтра станет легче». Говорят, жизнь — сплошная череда случайностей. Мелочь, секунда — и всё меняется. Можно плыть по течению. Можно брыкаться. Главное — потом не ныть, что упустил шанс. Он огляделся. Люди сновали туда-сюда, лица сливались в безликую толпу. Как на балу, где маски — это не маскарад, а будни. Чонин не чувствовал себя частью. Ни коллектива, ни элиты. Да, его отец богат. Но он сам? Никто. Пока что. А, может, навсегда. Был ли он достоин находиться здесь, среди этих людей? Да, чёрт его знает… Парень мысленно обругал себя за свою нерешительность. К чёрту — время покажет, а стоять и лупать глазками — не выход. Надо что-то делать. Хоть ножками попередвигать, калории посжигать. Общей формы не было, но в первый день почти каждый пытался придерживаться стандартов. Белые рубашки и чёрные брюки: классическая палитра, которая создавала впечатление приличия и серьёзности. База — на то и «база»: на каждом выглядит изысканно, как акцент, подчёркивающий статус, порой даже излишне. Как жаль, что снова мимо: Чонин чувствовал себя белой вороной, притягивая, как ему казалось, удивлённые лица к своим рваным ярко-синим джинсам и пуловеру в красно-бежевый ромб. Нужно было одеться иначе. Из вереницы переживаний Чонина вывела прикоснувшаяся к локтю рука. Он резко поднял глаза и замер, испуганно встречая чужую улыбку и взгляд. Некогда знакомый, но будто бы забытый. Парень напротив будто сошёл с обложки: густые чёрные пряди обрамляли лицо, их длина доходила до плеч. На светлой коже выделялись тёмные, как ночь глаза. Тёмно-синий пиджак — сидел идеально. Под ним алая рубашка, воротник подчёркивал шею. Рукава закатаны, а подкладка — того же цвета, что и рубашка. Каждая деталь тщательно продумана и подобрана, чтобы подчеркнуть неотразимость. На руке блестели кольца. Больше семи. Чонин их пересчитал, сам того не заметив. И только одно крутилось в голове: Идеальный стиль. Идеальное всё. Этот парень буквально: «руками не трогать, взглядом не осквернять».

Случайности не случайны. Всё, что происходит в нашей жизни, имеет свою причину и смысл, хотя мы не всегда понимаем это с первого раза.

— Персик, ты чего завис? Чонин моргнул. Раз. Два. Всё ещё тупо смотрел. Хотя обычно все с точности, да наоборот: глазеют на него. — Какой ты тормозной, — парень улыбнулся. — Пошли, познакомлю с ребятами. С какого курса? «Как он меня назвал, персик?» — повторил Чонин про себя, словно пробуя на вкус. В голосе было что-то такое — знакомое до дрожи. Он изумлённо поднял брови, а кожа покрылась мурашками. — П-первый. Чонин только сейчас пришёл в себя и прекратил, как идиот, сбежавший из лечебницы, разглядывать собеседника. — Стой! — Ток. Почти больно. Он тут же отдёрнул руку. — Мы с тобой не познакомились. Ты как, представишься? — Хёнджин! Они пошли дальше. И сразу — тишина. Такая, которая появляется не к месту, и теперь непонятно, что с ней делать и куда её можно поглубже затолкать. — Значит, ты считаешь, что мне необязательно знать твоё имя? Оставляешь мне простор для фантазии? Щедро. Чонин прокашлялся, с трудом произнося: — Чонин. Я… меня зовут Чонин. Хёнджин вдруг притормозил. Чонин, не ожидая, врезался лбом ему в плечо. Классика. — Красавчик. Хёнджин цокнул языком. Слишком буднично. секунду помолчал, а затем добавил: — Ты чего такой напряжённый? Мы что, у президента на приёме? Расслабься. Я обычный человек, честно. Две руки, две ноги, одна голова, один… в общем, — полный комплект. Или у тебя другие данные? Скажи — я адаптируюсь. «Красавчик?» Чонин сглотнул. Он слышал это тысячу раз. Но от него? От Хёнджина, парня, чья внешность легко бы затмила красные дорожки и рекламные баннеры с лицами актёров. «Интересно, как много проблем ему доставляет его красота?» Чонин вспомнил: случайные прохожие с липкими взглядами, одноклассники с идиотскими подкатами, взрослые, которые явно не понимали слова «нет». Особенно те, кто работал с отцом. Чёрт, сразу рвотный рефлекс. И если ему, Чонину, хватало головной боли… То что творится в жизни человека, на которого реально можно молиться? Чонин несколько секунд, боясь снова взглянуть в чужие глаза, пытался сам себе ответить на вопрос. Колотило изнутри, сердце никак не успокаивалось. — Просто… — он запнулся, голос сорвался на полшёпота. — Ты не такой. Хёнджин растерялся. Реально растерялся. Приоткрыл рот, будто Чонин только что выдал пароль от Пентагона. — Ты ж наша Мать Тереза, поведай, кого это ты к нам ведёшь, Хёнджин-а? — позади послышался чей-то голос. Чонин обернулся. На траве — четвёрка ребят. Растянулись как в рекламе студенческой мечты: смех, толчки локтями, солнце сквозь листья. От одного взгляда внутри что-то дрогнуло. Он на секунду представил, как падает рядом с ними и смеётся до икоты. — Минхо, ревнуешь? — Хёнджин уже был рядом с одним из них и нагло подмигнул. — Смотри, какой милаш. Даже ты не поспоришь. Чонина легонько потрепали за щёку. Парень, к которому обращались, поднялся с травы, закатил глаза так театрально, что стало ясно: он не злится — он в образе. — Ли Минхо. Представился он и протянул руку. Чуть ниже Хёнджина ростом, но плотнее. Глаза обладали удивительным разрезом, придавая нотку самодовольства. Хитрый. Как кот. Галстук висел криво, будто парень только что был в драке — или в поцелуе. Фиолетовая чёлка сбилась на лбу. В отличие от Хёнджина — небрежность. Всё, до мелочи. Но от этого парень не казался некрасивым, а скорее наглым. И Минхо это не особо волновало. Этим он и цеплял. Парень радостно ответил на рукопожатие, расслабленно выдохнув: — Чонин. — Как некультурно, я тебе с фамилией представился вообще-то, — Минхо фыркнул. Чонин вскинул бровь, сделал наигранный поклон — из разряда «как Вам угодно, милорд». — Ян Чонин, если так больше нравится. Минхо с улыбкой удовлетворения сказал: — Другое дело. Чёрт, а ты красивый. Чонин привык к комплиментам. Но этот было получить приятно, щекотно изнутри. — Кстати, сто процентов, я старше. Так что обращайся с уважением. Не вздумай перенимать повадки вот с этой придури! Он ткнул подбородком в сторону Хёнджина. Тот в ответ склонил голову, будто соглашаясь. — У него напрочь отсутствуют манеры, так что советую сводить с ним общение к минимуму, а то испортит тебя ещё. Чонин старательно проигнорировал выпад в сторону Хёнджина. Пусть даже он был в шуточной форме, но чувство дискомфорта всё же кольнуло под рёбрами. Хёнджин смотрел на эту картину маслом буквально с челюстью в пол, а у Чонина сдавило внутренности, когда тот облокотился на него со спины и заговорил в самое ухо: — Просвети, пожалуйста, а какого чёрта перед ним ты не дёргаешься? — голос звучал почти обиженно. — Когда я к тебе подошёл, у тебя чуть ли не паничка случилась. Разве я такой ужасный и страшный? Хуже налоговой? Чонин вздрогнул и, с испугом глядя на Минхо, сжал чужую ладонь почти до хруста. Тот щёлкнул языком: — Что ты к нему липнешь? Знаком с человеком пять минут, а уже напугал бедного до усрачки. Вот что ты за чучело такое? Он шагнул к Хёнджину и без предупреждения заломил ему руку. Тот зашипел и согнулся, но особо не сопротивлялся. Только тихо выругался, когда Минхо прикусил ему мочку уха. — Он просто сказал, что я «не такой». Как это понимать? — простонал Хёнджин. — Это какая-то его личная азбука? Где расшифровка. Блядь! Чонин стоял в полном шоке и наблюдал, как Минхо уводил Хёнджина в сторону. В растерянности Чонин никак не мог оторвать взгляд от столь «умильного» зрелища пока в его затылок неожиданно больно не прилетело яблоко. Пришлось развернуться. На его лице читалось ровно два варианта — или они все душевнобольные, или он сам что-то принял за завтраком. — Это в порядке вещей, не парься, — но Чонин лишь ловил ртом воздух, потирая саднящий затылок. — Что ты только с этими двумя воркуешь? А мы? Нам не обидно? Перед ним стоял парень в круглых очках, с вымытым до пастельного синего оттенком в волосах. — Я Джисон, но можно просто Хан, а вот он, — Джисон тут же навалился всем телом на другого парня, который внешне выглядел сдержаннее и явно проигрывал по весу, — Сынмин! Сынмин лишь невозмутимо распростёрся по земле, позволяя Джисону усесться прямо на него. Его рука двигалась уверенно, карандаш скользил по страницам блокнота, как будто сам знал, что писать. Хан навис над ним, прищурившись. В ответ на это Сынмин поднял взгляд. Спокойный, ледяной. — Будь так любезен, не помни личный дневник, — нараспев произнёс он. В его степенности было что-то чарующее. Чонин удивился его выдержке. — Серьёзно, ты таскаешь это барахло повсюду. Что ты там пишешь, мемуары про нас? Не смеши, — фыркнул Джисон, лениво поправляя очки. — Вот твои родители вроде умные люди. Делали, надеюсь, они тебя вдвоём, но, судя по результату, не очень уж и они и старались, потому что иногда лучше молчать и казаться идиотом, чем открыть рот и доказать это. — Опять ты за своё, — Хан скривился, выхватил блокнот, вскочил и отбежал на пару шагов. Блокнот оказался высоко над головой, как трофей. — Умный, да? Ну встань, отбери. Ситуация приобретала комичные оттенки. Особенно, если учесть, что Хан ростом был ниже Сынмина, и тому было совсем несложно отнять блокнот. Он просто прислонился к дереву, глядя на Джисона с поднятой бровью, в которой читалось: «Ну, и долго ты по потолку ходить будешь?» Чонин уже собрался вмешаться, но не успел — к ним вернулся Минхо. И то, как он подошёл к Хану, выбивало почву из-под ног. Он не схватил — он развернул. Касание плеч, поглаживание по шее. Пальцы зарылись в волосы на затылке — коротко, почти машинально. Чонин покрылся мурашками, как если бы на себе ощутил этот жест. В глаза сразу бросилась разница: с Ханом Минхо был, будто бы, нежен. — Ханни, хватит, — Минхо смотрел в упор. — Тебе как-то мешает жить эта книжонка? Хан развёл руками, как будто хотел объясниться. — Не трогай его, — добавил Минхо, мягче, но уже без шуток. — Я прошу. Хан сглотнул комок, скопившийся в горле. Чувствовал, как глаза наполняются слезами, но сдерживался из последних сил. У него получилось. Только опустил взгляд, и на губах мелькнула странная усмешка — такая, от которой внутри у Чонина что-то неприятно сжалось. — Ладно, — парень метнул блокнот Сынмину и отступил на шаг. — Жду вас в аудитории. В Чонине проснулось желание последовать за ним, однако остановил себя, осознавая — рано. Не те отношения, чтобы вынуть из Джисона объяснения. И он не знал, что бы сказал. Вместо этого он заметил, как напряглись лица парней, устремлённые в молчаливом осуждении и изумлении к его спине. Хёнджин встрепенулся, его взгляд с тревогой скользнул на Минхо: — Я, конечно, могу ошибаться… но он что, обиделся? Или это только мне показалось? — Что?.. — Минхо будто вернулся из прострации. — Что это было? Хёнджин скрестил руки, нахмурился: — Только не говори, что не заметил. Он даже спорить не стал. А это — Хан. Твой Хан. Который обычно орёт, как чайник, чуть где его ограничивают. А сейчас — молча слился. Это ненормально. Сынмин лениво протянул: — Говорят, лучший способ побороть искушение — это поддаться. А он всё ещё борется. — Чего? — Минхо даже не моргал. Сынмин фыркнул: — По правилам, в треугольнике только один угол тупой, но сейчас бы я с этим поспорил, — он встал и сочувственно похлопал старшего по плечу. Тот в непонимании нахмурился, хотя намёк понял даже Чонин. — Что за бешеное поведение? — с долей раздражения вздохнул Минхо. — Ладно, я за ним. Хёнджин-а, не забудь взять мой чемодан и чемодан Ханни. Ты чудо. Целую! — крикнул он уже издалека, не замечая выпученные глаза друга. — Я тебе не домработница! — возмутился Хёнджин, прикрываясь от ветра, который охотно играл с его волосами. — Обалдел совсем, берега попутал. Чтоб ты слюной во сне подавился и захлебнулся, чтобы я тебе только в кошмарах снился! Ноги Минхо резко остановились, и он вздрогнул. Спустя мгновение что-что крикнул в ответ, но остаток слов размылись ветром. Чонин вспомнил о Сынмине. Тот изучающе глядел на него. Спокойный, пронизывающий, но не колкий — скорее, будто тот искал внутри него ответы, которых сам Чонин ещё не нашёл. И странным образом это не пугало. Это успокаивало. — Я тоже веду дневник, — сказал он, подходя ближе. — Правда, пишу куда реже, чем ты. Сынмин одобрительно качнул головой, а затем его уголки рта поползли вверх: — Все великие люди вели дневники, но не все те, кто их вёл, стали великими. Дневник помогает лучше понять свои чувства и подтвердить правильность наших решений. Что-то я слишком умничаю, да? Всё намного проще. Я просто такой человек: зла не помню — приходится записывать, — подмигнул он и протянул руку. — Нас вроде уже представили, но я хочу сделать это лично. Сынмин. Чонин пожал ладонь — крепко, но с теплом. — Чонин. Рад знакомству. И, честно, мне нравится твой подход. Лаконично и по делу. — Ну хватит вам лобзаться! Хёнджин приблизился к ним уже с двумя чемоданами и одной сумкой наперевес. — Во-первых, мы сейчас опоздаем на пару к профессору Бану, а судя по слухам — это страшно и нас посадят в лучшем на кол, в худшем… вы поняли. Извините, но я не хочу потом день и ночь отрабатывать в архиве после учёбы, даже до конца не понимая, каким местом. Во-вторых, — парень задумался, словно подбирая веский аргумент, — а во-вторых, хватит лобзаться!       Хан медленно скользил пальцами по страницам общей тетрадки, предназначенной для всех лекций сразу. Каждый раздел в тетради заранее был заботливо подписан, а на титульных страницах был выведен список литературы, который понадобится во время изучения того или иного предмета. Джисон с трепетом ждал начала нового учебного года, но сейчас единственным его желанием было уйти отсюда. Стереться из этой аудитории, вытечь за её пределы, раствориться подальше от людей, которые теснились рядом, заглядывали через плечо, шуршали тетрадями и спрашивали: «А тут свободно?» Он не хотел этого. Не сегодня. Не с этим ощущением в груди. Особенно — не хотел видеть Минхо. Потому что знал, что тот сядет рядом. Как всегда. Кабинет сиял ярким светом, лучи солнца проникали сквозь цветные витражи, созданные искусными руками мастеров прошлых эпох. Золотые прожилки на стекле мерцали, словно оживали от воспоминаний о своих создателях, и тихо шептали истории, хранимые в пыльных закоулках времени. Парты, изготовленные из тёмного дерева, выстроились в идеальные ряды, их природная элегантность наполняла место уютом и благородством. В начале класса красовались две современные электронные доски, свидетельствующие о смене времени и притоке новых возможностей. В конце кабинета, у стены, возвышалась массивная книжная полка, в которой спрятаны были тысячи произведений литературы. Начало сентября отменило облака, занавесок не было, поэтому свет навязчиво падал Хану на лицо. Хотелось зажмуриться и прикрыться. Парень стянул наушники, не дослушав очередную песню. Боль распирала виски. Свинец, словно опухоль, быстро разрастался внутри головы, утяжеляя её и заставляя опустить ту на парту. — Ханни? — раздался тихий голос сверху. Хан вздрогнул. Минхо стоял рядом, немного ссутулившись, с нервно сжатыми пальцами и покусанной губой. В глазах — чистое беспокойство. — Я тебя чем-то задел? — слова дрогнули. — Я не хотел быть резким… просто… — он тяжело вздохнул. — Прости. Не стоило мне вмешиваться. «Ты не должен был уходить с Хёнджином», — пронеслось у Хана в голове. Горечь разливалась медленно, без лишней драмы, просто оседая внутри. Он машинально отмахнулся, будто это ничего не значило, но улыбка вышла натянутой, жалкой — скорее, попыткой не выдать себя. Минхо опустил взгляд. Рука дёрнулась — словно хотел коснуться плеча, успокоить, объясниться. Но замерла на полпути и так и осталась висеть в воздухе — Я лучше сяду отдельно. Вижу, ты хочешь побыть сейчас один. Встретимся на обеде, договорились? Мирзо понимал: Джисон не хочет. Просто Минхо не знал, что сказать. Вернее, а за что он должен извиниться? Сам не догадается, а младший — не скажет. То, как на него посмотрел Минхо, с каким сожалением в голосе он произнёс последнюю фразу, заставило Джисона почувствовать себя тупо. Прежде, чем удалось себя остановить, он окликнул друга. Старший обернулся сразу — так быстро, что стало очевидно: он ждал. — Ты не знаешь, нас уже распределили по комнатам? — первый вопрос, который пришёл в его голову. — Тебя поселили с Чонином, — парень нервно скользнул языком по внутренней стороне щеки, чувствуя привкус собственной вины. Движение нервное, почти неосознанное. Минхо сам слышит: это звучит не так, как хочется. Хан кивнул. Принял. Но в груди зазвенело странное ощущение — будто он опустил палец в банку с газировкой. Щекотка, нарастающее давление. Он сделал вид, что ничего не чувствует. Только вздохнул. Тихо. Вселенная снова напомнила, что не торопится исполнять даже самые скромные мечты. — А ты? — Хан сглотнул. — С кем тебя поселили? — С Хёнджином. Наверное, это хорошо? Фраза повисла между ними. Слишком простая, чтобы быть просто вопросом. И слишком понятная для обоих «Опять с Хёнджином, всегда Хёнджин», — Джисон скривился и посмотрел в потолок. Неловко. Так нужно было сейчас брякнуть что-то до жути нелепое. — Посмотрим, выдержит ли меня новенький! — воскликнул он с переигранной бодростью, зачем-то дёрнул ворот рубашки. Стало душно. Даже не понятно — от жары или от слов. Минхо улыбнулся. Тихо. По-настоящему. — Думаю, он справится. — Конечно, справлюсь, Минхо-хён! — Чонин подошёл сзади и положил руку на плечо старшего. — Только скажите, с чем — и я в деле. Минхо повернулся к нему. В глазах — блеск. Тот, от которого обычно люди начинают терять бдительность. — Ты в курсе, что живёшь с Ханом? Чонин хмыкнул, собираясь отшутиться, но замер. Пальцы Минхо уже тянулись к его лицу — медленно, почти лениво. И всё равно Чонин не успел среагировать, как тёплый палец скользнул по его подбородку. Мягко, но достаточно демонстративно. — Вам будет весело. Обещаю, — протянул Минхо, не сводя с него глаз. Чонин будто сбился. Неожиданное прикосновение — и сразу пустота в голове. Хан пискнул, словно это прикосновение досталось не Чонину, а ему. Минхо рассмеялся — громко, будто это всё шутка. Конечно, шутка. — Что, Ханни, хочешь, чтобы я и тебя так погладил? Хан потянул его за рукав: — Просто сядь уже и не выпендривайся. Сел, как ни в чём не бывало. Но Чонин успел заметить, как мелькнул его взгляд в сторону Хана — быстро, оценивающе. Значит, всё-таки нарочно. Он это сделал специально. «Мне кажется, или я не дорос до таких игрищ» — подумал про себя Чонин. Минхо слегка приподнял брови, мазнул языком по нижней губе и смиренно кивнул. Спустя несколько мгновений признался, что забыл тетрадь в чемодане. Хан несколько раз цокнул в знак недовольства, и шлёпнул на парту лист с ручкой. — Я тебя иногда вообще не понимаю, — сказал он уже тише. — Серьёзно. Ты всегда был для меня загадкой. Четырнадцать лет. И до сих пор не могу… почувствовать тебя. В голосе читалась грусть. Он взглянул на Хана, оценивая каждую знакомую черту, словно он пытался прочесть ответ в его глазах. И вдруг, как будто мимоходом, будто между прочим: — Кстати, тебе очень идут эти очки. Судьбы всех четверых переплелись с самого детства, их семьи общались между собой. Их семьи часто пересекались — сначала на деловых встречах, переговорах, ужинах с официозом. Но со временем всё переросло во что-то более тёплое. Встречи без повода. Совместные выходные. Звонки «просто так». Конечно, приходилось брать с собой и детей, а тем ничего не оставалась, как подружиться. Это было чуть ли не первое «разрешённое» общение вне стен, пропитанных строгим воспитанием. Родители настаивали: дома сиди, зубри, остальные — неучи.Но тут вдруг — можно. Можно бегать, болтать, шептаться, валяться на ковре, смеяться. И они вцепились в это «можно» обеими руками. — Ты не прав, — тихо сказал Хан, опуская голову на ладонь Минхо, — ты знаешь меня лучше всех. Во всяком случае… я хочу, чтобы это было так. Пауза. — И… спасибо за очки, — добавил он. Снял их и протянул, словно возвращая. — Всё-таки твой подарок.       Чонин прокатил беспокойный взгляд от одного угла кабинета к другому, размышляя, где бы ему лучше устроиться. Выбор больше склонялся к первым партам: учиться он всё-таки любил, Лучше сейчас — чем потом расхлёбывать ярлык «безразличного» или «ленивого». Многие недооценивают силу первой встречи. Думают, мол, со временем всё можно исправить. Но Чонин знал: за несколько секунд мозг успевает решить, доверять человеку или нет. И от этого решения уже сложно отвертеться. Именно поэтому он не хотел сидеть где попало. — Чонин? — голос позади заставил его вздрогнуть. Хёнджин. Лёгкое движение — всего лишь рука по лопаткам, но у Чонина сердце ушло в пятки. Про себя он молился, чтобы никто, не дай Бог, не сделал акцент на наверняка светящихся, как два маяка по обе стороны его головы, ушах. Он чертыхнулся про себя, силой натянул на лицо неестественную, почти хищную улыбку и развернулся. Хёнджин смотрел спокойно, будто ничего странного не произошло. — Может, сядем вместе? — предложил он, указывая на предпоследнюю парту позади Хана и Минхо. Из Чонина вырвался истеричный смех, и парень прикрыл ладонью рот, отвешивая извиняющиеся поклоны. Видимо, он однозначно сходит сегодня с ума, но что удивительно: Но Хёнджин даже не моргнул. Никакого осуждения, ни капли неловкости. Только тепло в его взгляде и… ладони. Длинные пальцы обхватили запястья Чонина. И всё. Дыхание — в ступоре. Младший глупо пялился на их руки: — Успокойся, пожалуйста. Меня напрягает, когда ты рядом со мной так себя ведёшь. Чонин забывает дышать. Невозможно, чтобы обычный жест провоцировал столь сильный ступор. Не может человек обыкновенный вызывать столько восхищения своим видом и словами. Именно так думал Чонин ровно до этого дня. Глаза напротив тёмные, глубокие, коричневые тени подчёркивали их выразительность. И тогда он заметил: на него тоже смотрят. С любопытством. Хёнджин чуть склонил голову набок, уголок губ дёрнулся — почти незаметно. Улыбка, которой вроде бы не было. Будто он знал что-то, чего не знал никто другой. Ладони оставались на запястьях. Тёплые. Слишком тёплые. — Так сядем вместе? — повторил Хёнджин всё тем же ровным голосом. — Честно, — Чонин сперва замялся, но затем продолжил чуть смелее, — я бы сел ближе, не хочу пропускать материал уже в начале Он отвёл взгляд — не специально, просто инстинктивно — и тут же наткнулся глазами на Хана. Тот прищурился: взгляд метался от Чонина к Хёнджину, обратно, снова к Чонину. Очевидно, он что-то заметил. Правильно заметил. Джисон подскакивает: — О, это тебе тогда точно не к нему! Вот, Сынмин! — Хан указал в сидящего за первой партой друга, и тот обернулся на своё имя, показав Чонину пригласительный жест головой. — Да, можешь. Падай! Чонин уже собирался сделать шаг, как Хёнджин вспыхнул — почти буквально: по шее пошли красные пятна. — А мне ты никогда не разрешал с тобой садиться! — фыркнул он. — А его знаешь один день и уже «падай»?! Ты вообще друг или предатель? — Если бы ты сидел со мной, я бы вообще ничего не выучил, — отмахнулся Сынмин. — Ни предметы, ни имена преподов. Считай, что я о тебе заботился. Так что кыш. На место. Хёнджин обиженно выпятил губу. Это выглядело настолько… нелепо и мило одновременно, что Чонин на секунду застыл, уставившись. Что за человек. Что за… эффект. Дубовая дверь кабинета скрипнула, и за ней показалась фигура. Тяжёлое ожидание заполнило комнату. Смех, перешёптывания, ритмичные стуки ручек по столам — всё затихло. Теперь слышно было только назойливое жужжание ламп. Оно казалось невыносимо громким, раздражающим. У доски встал мужчина. Широкий, Собранный. Взгляд его спокойно скользил по классу, цепляя каждого. Чонин на долю секунды почувствовал себя абсолютно… голым. «Как же девушкам сейчас тяжело», — мелькнула мысль, когда он заметил, куда устремлены все взгляды в аудитории. Чёрный жилет плотно облегал плечи и грудь, подчёркивая телосложение. Белая рубашка с закатанными рукавами, галстук в тон. Профессор повернулся к доске и принялся выводить своё имя мелом. С задних рядов тут же донёсся приглушённый вздох. Чонин сам не понял, как сдержал свой. — Вот это задница, — шепнул он Сынмину, — если тут все профессора такие, то отношений нам не видать. Брови парня изогнулись, он с минуту молчал, а затем отрезал: — Давай, попробуй мне залить в уши, что ты будто особо на них претендовал когда-то. — Что? — Что? С таким же удивлением передразнил Сынмин. Ответить Чонину не удалось, ибо раздался строгий голос профессора, который заставил его рот быстро схлопнуться. — Внимание. Я — профессор Бан. Буду вести у вас философию. А заодно — с прискорбием или радостью — я ваш куратор. На ближайший год. Так что любые вопросы, проблемы, слёзы, сопли, неудачи и успехи — всё ко мне. В пределах разумного, конечно. Всё вышеперечисленное должно касаться учёбы, а не проблем ниже пояса. Он хмыкнул. Присел на край стала и, пододвинув к себе графин с водой, подлил в стакан. Глоток. И ещё глоток. Профессор Бан растягивал слова: — Уже многие наслышаны обо мне, верно? Мне нравится, с какой скоростью разносятся слухи. Сплетни, как известно, бегают быстрее расписания. Единственное, что могу сказать по этому поводу, — он щёлкнул пальцами, — все сплетни правдивы. Про меня уж точно. — Для справки: он считается самым строгим преподом во всём универе. Получить зачёт у него практически невозможно. Быстро зашептал Сынмин, склонившись ближе к уху Чонина — Даже если ты слетаешь в космос без скафандра и привезёшь ему настоящий кусок луны — всё равно поставит «неуд». Докапывается до каждой мелочи. — У него ещё есть друг — профессор Со. Тот ведёт психологию общения. Короче, два брата-акробата. Их предметы мы точно завалим. И знаешь, что особенно грустно? — он скорбно вздохнул. — У нас ни короткой юбки, ни выдающейся груди, дабы хоть как-то скрасить наше горестное положение. Чонин усмехнулся, потирая виски. Год обещал быть охренительным по загрузу, а ему, вообще-то, нужно ещё суметь ухитриться совмещать работу в отцовской фирме с остальными заботами. Сколько нервов было потрачено, чтобы выбить себе хотя бы частично удалённый режим… Лишь изредка появляться в офисе — и то под расписку, будто в суд вызывают. Он снова вздохнул.

*

      — Ты должен будешь всё своё время отдать учёбе, как ты не поймёшь? Звуки приборов, цокающих о фарфор с бежевыми разводами, тонут в мягком джазе. Вилка в руках Чонина гоняет по чуть маслянистой поверхности половинку черри, рисуя неровные линии красноватым соком. По пути подцепляя последний кусок телятины, он отправляет получившуюся конструкцию в рот и задумчиво жуёт, стараясь избегать взгляда сидящего напротив отца, дабы не растерять смелость, которая, к слову, копилась не один день. — Пап, ты меня знаешь, я многорукий многоног, — он чуть улыбается. — Одна мозга тут, другая там. Смогу всё совместить. Мне просто нужны… свои деньги. Это уже третий разговор на эту тему за последние две недели, а общий знаменатель так и не найден. — Не понимаю, — перед тем как прислониться губами к краю бокала, мужчина вдумчиво рассматривает его на свету, — без денег тебя никто не оставляет. Скажи сумму — и я буду переводить. Для меня это не проблема. Ты знаешь. — Я не хочу, чтобы ты их давал мне просто за красивые глаза, — не сдаётся Чонин. Официант подливает в его стакан ананасовый сок и уносит пустую тарелку. — Не хочу… просто брать, — Чонин впервые поднимает глаза. — Я хочу зарабатывать. — Ты мой сын, почему нет? Ты ещё в том возрасте, когда без зазрения совести можно пользоваться этим правом. — Потому что я не твоя тень. Повисает молчание, сквозь которое слышится шум крупных капель, бьющихся о стеклянные окна и двери, ведущие на пустой из-за непогоды балкон. Мужчина поправляет воротник бордовой водолазки и наклоняется ближе: — Ты оцениваешь риски? Хоть примерно? Уже по одной твоей физиономии вижу, что нет, а я прекрасно понимаю, чем это обернётся. Твоя мать, которая, к твоему сведению ещё и моя жена, открутит тебе голову, а мне, — он понижает голос, — яйца. Уж извини за подробности. Младший моментально вспыхивает. Щёки наливаются алым, а ладони закрывают уши: — Папа! Ничего не хочу знать, пап, пожалуйста, — стонет в мольбе он. — Боже, сотри эту картину из моей головы. Отец усмехается на одну сторону, но в следующий момент его черты напрягаются: — Ты меня иногда пугаешь своей категоричной отрешённостью от этой темы. Ты уже не ребёнок. — Шутишь? — Чонин давится воздухом, судорожно отмахиваясь. — Действительно хочешь начать разговор про пестики и тычинки, где ты с мамой в главной роли? То, что мне уже семнадцать, не значит, что мне нельзя нанести психотравму, — он смотрит прямо в глаза, с таким же вытянутым разрезом, как у него самого, и с расстановкой продолжает: — глубокую, пап, психологическую травму. — Понял, — мужчина примирительно поднимает руки, — вернёмся к нашим баранам. Парень шумно вбирает воздух: — Я подготовил целый монолог, если ты действительно хочешь его сейчас услышать, могу зачитать наизусть. Мне встать на стульчик? Отец пытается скрыть улыбку, но получается у него из рук вон плохо. Надутый шар напряжения в груди Чонина лопается, оставив за собой чувство облегчения. — Ели бы я знал, что упрямство передаётся по наследству, то не женился бы на твоей матери. Хорошо, допустим, я подумаю, — видя обрадованное лицо сына, он тут же предостерёг, — я ничего пока не обещаю, понял? — Спасибо! — Чонин сиял. — Ничего не обещаю!

*

      — Это наше с вами первое занятие. Предлагаю сделать перекличку и… — А Вы разве не должны были со списком ознакомиться заранее? — нараспев подаёт голос Минхо и громко фыркает. — Что же Вы за руководитель группы такой… недоделанный, а? — последние слова он выделил ядовито, по слогам. — Ничего не знаете о своих учениках и считаете это нормальным. Вам должны за это платить, или я ошибаюсь, профессор? Чонин с Сынмином обернулись синхронно, почти что сталкиваясь лбами. Первый, конечно, не настолько хорошо знаком с Минхо, но даже по мельком увиденным взаимодействиям тот казался… другим. Не таким. Судя по перекошенным лицам Джисона и Хёнджина — те тоже не особо понимали, что за радуга нашла на друга. Профессор смотрел спокойно, поправляя очки с тонкой цепочкой на переносице. В уголке его губ будто дрогнула тень усмешки: — Молодой человек, встаньте, пожалуйста, и представьтесь. — Не имею на то желания. По кабинету прошёлся шквал улюлюкающих звуков. Чонин недоверчиво покосился на соседа по парте, но тот лишь свёл брови вместе, будто старательно подбирал нужные детали к паззлу в голове. Чонин скользнул языком по внутренней стороне щеки. Он потёр переносицу, потом лоб, сделал вид, что ищет ручку — лишь бы не смотреть на преподавателя. — Вы хотите, чтобы я выгнал вас с лекции? — Бан Чан медленно подошёл к краю стула, облокотился на него, будто никуда не торопился. Его пальцы играли с запонками — маленькие блики света вспыхивали на золоте и исчезали. — Очень жаль вас разочаровывать… — он усмехнулся, на этот раз открыто. — Придётся отсидеть до конца. И слушать. И конспектировать. А если не хотите вылететь — ещё и пересказывать. С выражением. Рубашка на плечах профессора натянулась, обрисовывая мышцы — Чонин приподнял бровь: «Интересно, у них тут всем преподавателям абонемент в спортзал выдают?» — Жалость и утрата, Чан, — Минхо демонстративно щёлкнул ручкой и откинулся на стуле. Его карие глаза потемнели — и если у кого-то они ассоциируются с шоколадом, у Минхо — с ядом. Медленным, но смертельно точным. — Для вас, молодой человек, как и для всех, я — профессор Бан, — сухо поправил тот. Минхо снова открыл рот — но в этот момент под партой кто-то коснулся его колена. Твёрдо. Пальцы прошли от колена выше и сжали бедро — аккуратно, без агрессии, но совершенно ясно. Минхо застыл. Пауза. Взгляд скользнул в сторону — Ханни. Воздух в классе стал плотнее, а Чонин снова почувствовал себя не в своей тарелке, как будто подглядел за чем-то чужим. За чем-то… слишком личным. — Ты что творишь? От лекции и десяти минут не прошло! — шипит Хан сквозь зубы, но Минхо даже не моргает. Его взгляд будто сверлит в профессоре дыру. В груди что-то нехорошо кольнуло. «С чего он такой? Что его вообще взбесило?» В голову стукнула шальная мысль: он ослабил хватку и провёл по ноге вверх, дальше к внутренней сторон бедра. Плавно. Почти невинно. Минхо дёргается, замирает, но руку не отталкивает. Ожидая фырка, подзатыльник, хотя бы взгляд «ты вообще офигел?» — Хан готовился к любому варианту, кроме молчаливого согласия. А раз уж ни просьбы, ни удара не последовало… ладонь так и осталась лежать, лениво покачиваясь в такт дыханию Минхо. Ответа от ученика профессор не дождался, и ему ничего не оставалось, как продолжить вести урок. На доске — краткий конспект параграфа учебника. Монотонный голос профессора Бана находится где-то далеко, за пределами этих стен. Наконец, когда бегающий по строчкам взгляд Минхо застывает в конце шестой без малейшего понятия, что он вообще читает, парень оживает: — Ханни, не мог бы ты, пожалуйста… убрать руку? — Вынужден отказать, — сухо, не отрывая взгляда от тетради, — с ней ты не кипятишься. А без неё снова пойдёшь кого-нибудь расчленять. Так что извини, безопасность превыше всего. Минхо прикрыл уши ладонями и медленно, через нос, втянул воздух. — Я серьёзно. Он шёпотом, умоляюще просит младшего, и тот последними силами прячет сверкающие хитрецой глаза под голубыми прядями волос. — Так я тоже. Хан закусил губу и на пару секунд прижал взгляд к листку. Потом, будто не выдержав, кивнул в сторону доски: — Тогда объясни. Зачем ты наехал? Что он тебе сделал? — Не важно. Хан спрятал нижнюю губу за зубами, пытаясь затолкать ком обиды куда подальше. Никак не удавалось скрести с кожи чувство, что они уже не так близки, как раньше. Будто с каждым годом их связь не крепнет, а наоборот, разрушается. Хотя мозг твердит, что это бред, но сердце так просто не успокоишь. Страх, что ниточка, которая завязалась между ними морским узлом ещё глубоко в начальной школе, просто оборвётся, мешала дышать. — Ты мне не доверяешь? — голос получился хриплым, почти шепотом, и самого испугал. Он не знал, насколько боится этого ответа. Пока не задал вопрос. Минхо реагирует мгновенно: — Доверяю, — резко, отчётливо. Без пауз. Будто боялся, что не успеет. Их глаза пересекаются. На миг. Хан будто тонет — в этих глазах, в этой реакции, в этом слове. Всё внутри гудит: «Он рядом. Всё ещё рядом». С задней парты вдруг слышен смех. Хан напрягается. Хёнджин. «Он знает? Он точно что-то знает». Рука на бедре сжимается сильнее. Не от злости. Из страха. Из ревности. Из неуверенности, которая разливается по венам. Минхо чуть всхлипывает, прикрывая рот запястьем. — Хорошо. И я тебе доверяю. Расскажешь тогда, когда посчитаешь нужным. Он отнимает руку. Минхо сразу роняет лоб на парту, тихо бурча: — Вечером… может быть. Звонок. Аудитория зашевелилась, студенты вскакивают. Но не успели и шагнуть, как профессор поднял руку — и зал моментально сел обратно. Бан Чан оглядел их, цыкнул, и всё же махнул рукой: — Лекция окончена. Все свободны. А вот… — он сделал эффектную паузу и прищурился, будто смакуя имя, — Ли Минхо попрошу задержаться. У нас с вами будет… очень, — он нарочито выговаривает каждый слог, — глубокий разговор. Минхо даже не дёрнулся. Словно не про него речь. Или будто его это вообще не касается. И именно это восхищало Джисона. Обычным людям эмоции Минхо не видны. Невозмутим. Холодный. Без намёка на панику. Но не для того, кто держал его, захлёбывающегося от слёз, в ванной, потому что кошка порезала лапу. Не для того, кто вылетел из дома с курткой наперевес, когда Минхо в очередной раз остался посреди улицы после «разговора» с отцом. Уже второй раз, и старший никак не раскалывался насчёт причины. Придя к Джисону, Минхо принялся вышвыривать всю посуду из кухонных шкафчиков и прятаться от своего бессилия в углы, хотя у себя дома даже слезы не проронил.

*

      Парень кричит чужое имя. Холод пронизывает, раскалывая каждый вздох. Минхо дрожит. Даже не от холода — от чего-то глубже, ломкого, хрупкого внутри. Вот друг уже крепко обнимает, утыкаясь носом куда-то в шею. Джисон накидывает на его плечи куртку, словно символ обещания — «я помогу»: — Не понимаю, у тебя отец кукухой двинулся окончательно? В футболке?! Да ты ледышка, блин. У тебя отец окончательно кукухой поехал? Он в футболке, в штанах, в разноцветных тапках, а на улице — мороз, минус десять, минимум. Он не чувствует ног, рук, лица. Только чужое сердце — оно бьётся так громко, что заглушает всё вокруг. Хан горячий. Его тепло — это солнце, костёр, жизнь. Доходит колкое осознание того, что друг о нём беспокоится больше, чем собственная семья. — Ты мне так дорог, — шепчет Минхо, — слышишь? Скажи, что ты услышал меня. Джисон не знал, что ответить. Если бы не мороз, кусавший его щёки, парень обязательно спалился, что покраснел. Лоб Минхо прижимается к плечу Хана. Пальцы вцепились в ткань, будто боятся, что её отберут. Минхо дышит чаще и глубже. — Услышал… — отвечает он еле слышно. — Только носом вдыхай, дурень, а то заболеешь. Джисон стоит под струями душа, что сильно бьют ему в лицо и по груди. Температура в ванной такая, будто парень считает великолепной идею сварить из себя бульон. Хан монотонно намыливает плечо, прислоняется лбом к плитке. Гудит в висках. В ушах всё ещё Минхо: «Ты мне так дорог». От этого, кажется, мыло падает из рук. Звон. Он напрягается. Один раз — ладно. Но снова? Звон. Посуда. Тарелка? Чашка? Кости? Звон. Звон. Звон. Посуда снова и снова встречается с полом, Джисона охватывает паника. Он срывается с места. На ходу накидывает полотенце, даже не замечая, что еле держится. — Ты порезался? Босыми ногами он идёт прямо по осколкам, хватает чужие руки, проверяет пальцы. Завязанное полотенце на его откровенно тощих бёдрах держится из последних сил. Минхо бледнеет. Отшатывается. Смотрит на Джисона, как на галлюцинацию: — Ты издеваешься?! Ты… — руки трясутся. — Ты что вообще творишь? — А я-то что сделал?! — вспыхивает Хан. — Мне казалось, ты тут посуду убиваешь, не я! Джисону глубоко на подсознании кажется, что одна из причин осколков на полу — он сам. Но это же бред, правда? Злоба подкатывает к горлу. Но где-то в этой злобе — страх. За него. За них. За то, что сейчас снова вырастет стена. Минхо отворачивается. А Хан срывается: — Почему ты ведёшь себя, как пятилетка?! Слова для Минхо — как пощёчина. Он опускает голову, а Джисон закрывает свой рот рукой. Извинений не следует. Больно. Больно обоим. И тогда Хан садится рядом. На холодный пол. Собирает посуду. Царапается об кромки: — Хватит поворачиваться ко мне жопой, когда у тебя происходит пиздец. — На данный момент жопой повернут тут только ты. Хан замирает. На четвереньках. И действительно он демонстрирует старшему во всей красе свой зад. Когда они оба это понимают, смех сдержать уже становится невозможно. Несколько минут, и Джисон снова мрачнеет: — Минхо, я серьёзно. От того, что ты продолжаешь диалог только внутри себя, становится ещё хуже, а я… а я, блядь, вообще не в курсе, что у тебя происходит. Чем я это заслужил? Столько раз я говорил тебе о том, что мне больно оставаться в неведении, но ты — игнорируешь. Объясни мне. Старший неопределённо ведёт плечами и медленно садится напротив. Взглянуть на друга не решается, а потому прячет лицо в своих же коленях. — Хо, — Джисон редко обращался так к другу. Только в далёком детстве, — ты знаешь, что… — парня перебивает звонок в дверь, и судя по настойчивости — гость явно не обладает особым терпением. Джисон подрывается с места со слегка разочарованным вздохом. — Кто это? — Если бы я только знал. Джисон летит в прихожую, и краем уха уже слышит шум воды — видимо Минхо решил по-быстрому умыться. — Хёнджин, какими судьбами? — нарочито громко называет чужое имя, что для гостя выглядит весьма странно. — Учебник? — По корейскому. Я его вчера у тебя оставил. Надеюсь, ты уже ставишь чайник, да? — Хван не ждёт приглашения. Он проходит внутрь с видом человека, которому по завещанию принадлежит половина квартиры. Джисон мнётся, перекатывая язык. Вот Хван уже направляется к кухне, Джисон резко возникает в проходе: — Нет! Туда нельзя! — Ого, ты девчонку прячешь? — Хван моментально оживляется. — Подожди… голую?! — он подпрыгивает, хотя, с учётом роста, выглядит это как «давай унизим Ханни». — О, Хёнджин! — подаёт голос Минхо, и Джисон вздрагивает, оборачиваясь. Минхо появляется в проёме, весь такой — ни слёз, ни следов истерики. Только идеально уложенные волосы и слегка вызывающая улыбка. Скрыть своё удивление, видимо, у Джисона не особо получилось — Хан, ты сейчас в таком ступоре, будто бы Минхо залез к тебе прямо сию секунду через окно, и его тут в помине не было. — Хёнджин скрещивает руки и прищуривается. — А он точно тут был всё это время? — Не смущайся, Ханни просто временно завис от твоей божественной мордашки, — Минхо подходит ближе, берёт лицо Хвана в ладони, поворачивает к свету. — Тени? Новые? Тебе чертовски идёт. — Ну, так зови на свидание, чего тянешь? Хёнджин подмигивает и кивает, а Джисон сопровождает фразу весьма гулким вздохом. — Ты же вроде должен быть сейчас на пробном занятии в спортзале? — Слегка погорячился с местоположением. Тренировки на другом конце Сеула — паршивая идея. Найду что-то ближе к дому. — Да неужели? — Минхо скептически поднимет бровь, — интересно, кто же тебе об этом говорил ранее… точно! Это был я! Ну и у кого теперь лицо с виолончель? Будь добр, с этого раза запомни, что я всегда прав! — парень стукнул Хёнджина по лбу, и тот заверещал. — Что, теперь согласен с тем, что одышка должна появляться на тренировках, а не по дороге к ним? Всё это время Джисон стоял и ловил ртом воздух: где тот Минхо, который буквально несколько мгновений назад рыдал на полу? — Блин, — выдыхает Хан шепотом, глядя на идеально чистую плитку, — когда ты, мать твою, успел убрать всю посуду?..

*

      Спокойствие — лишь маска, которой Ли отлично умеет пользоваться, филигранно отточенное мастерство. Вот и сейчас: Хан кожей чувствует, как сильно друг сдерживает родившуюся под ложечкой панику. Уже заранее зная ответ, небрежно бросает: — Я могу остаться или подождать за дверью, хочешь? Минхо почти незаметно мотает головой. Улыбка на губах неуверенная, ладони вспотели, а взгляд — вниз, строго на собственные колени. Джисон стискивает челюсть, давит в себе желание рявкнуть, встряхнуть — заставить раскрыться. Но лишь тихо выходит. Профессор Бан встаёт из-за стола. Каждый шаг будто рассчитан на то, чтобы заставить другого чувствовать себя меньше, слабее. Медленно, с плавной грацией, направляется к парте ученика, который смотришь лишь вровень перед собой. — Вот же угораздило тебя попасть в мой класс. До сих пор гадаю: это мне так фортануло, или ты вляпался? А, может, наоборот? Ответа нет. Бан Чан коротко смеётся, затем лёгким движением пальцев пробегает по загривку студента, заставляя того подскочить: — Убери от меня свои наркоманские клешни! Лоб у профессора складывается в недовольную морщину, он тянется к галстуку, ослабляя узел. — К чему столько шума? Мы здесь одни. Расслабься, мы же здесь одни. Я могу услышать твой шёпот, если захочу. Минхо с грохотом ударяет кулаком по парте. Деревянная поверхность дрожит. — Что за чёрт, Бан Чан?! — голос дрожит, но не от страха — от злости. — Как ты вообще смеешь на меня смотреть после всего?! Ты же преподаватель, мать твою! Ты осознаёшь, где находишься? Хочешь объясниться? — А разве должен? — Минхо не выдерживает пристального взгляда и отворачивается к стене. — Ну как же, — Бан Чан подходит сзади, шепча со спины, — озвучу твои мысли вслух: днём я живу обычную, всем понятную жизнь, но по ночам я заставлю ночных бабочек, вроде тебя, взмахнуть своими крылышками. Вы же сами хотите почувствовать себя живыми. — Я святым чудом до дома доехал, и ты не поверишь, крыльев при мне не имелось. Его плечи вздрогнули от обжигающего касания, а грудь задышала чаще. — Можно поинтересоваться, чего ты ожидал, приходя в этот клуб? Разве перед входом карточку гостя для забавы всем суют? Не смеши меня, ты пришёл туда почти без одежды и прекрасно смотрелся на шесте, пока танцевал для меня и моих друзей стриптиз. Сколько взглядов было в обращено в тот день именно на тебя. Твоё тело… — мужчина возвёл глаза к потолку, кажется, вспоминая, — ты же знаешь, как оно неотразимо? От стен эхом отдался томный вздох, который определённо точно не подходил под атмосферу учебного кабинета. Минхо соврал бы, если сказал, что от этого осознания не затрепетало то, что в брюках. Бан Чан придвинулся вплотную. Позвоночник ноет от напряжения, лопатки судорожно пытаются найти точку опоры — но за спиной только чужое присутствие. Кабинет кружится по спирали. — Я не хотел употреблять. — Не преувеличивай, доза была слабая, тебя бы не убило. Да, слегка понесло, но не более того. Я не собирался и не собираюсь причинять вред. Голос Бан Чана мягкий, но в каждой букве — контроль. Он развернул студента к себе, ладони лениво скользят по талии, сминают бёдра, как будто запоминают форму. Медленно, без спешки, подводит его к столу. — Разве ты не согласен с тем, что мы отлично провели время? Ни за что не поверю, что тебе не понравилось, — он почти выдыхает это в губы, горячо, близко. Минхо стискивает край чужого жилета, ногти врезаются в ткань. В следующее мгновение язык перемещается на его шею. — Для чего ты устроил весь этот цирк на паре, — шёпот расплывается по коже. — Думаешь, твои друзья не заметили, как ты смотришь на меня? Или они не заметят, как ты всегда будешь вздрагиваешь, когда я рядом? Наивный ребёнок. Наконец, Минхо сажают на стол, заставив развести ноги. Пальцы у него вцеплены в край, плечи чуть приподняты. Тело уже знает, что будет дальше. Холод дерева под бёдрами контрастирует с жаром, который поднимается по коже. Сразу после, как об его бедро трутся крепким стояком, тихий стон слетает с губ. Их губы почти соприкасаются. Минхо подаётся вперёд, лбом утыкаясь в ключицу. Глаза закатываются. Ощущения натягиваются гитарной струной и разливаются по венам. Здравый смысл напоминает о существовании: — Не здесь, Чан, не здесь, я умоляю тебя, — почти плача, шепчет Минхо. Он откидывает голову назад, открывая шею для зубов — случайно или нарочно, уже не разобрать. Слишком хорошо, и в этом вся ошибка. Парень пытается воззвать к отсутствующей у преподавателя совести: — Имей благопристойность хотя бы на работе! Бан Чан лишь сильнее кусает, и одной рукой накрывает через ткань уже вставший член, а другой сминает у основания чужого бедра: — Боишься, что твоя принцесса зайдёт? Дождётся она, не переживай. Минхо замирает. В голове — гул. Он не сразу улавливает, что под «принцессой» имелся в виду Хан. Лёгкий шок, а потом — искра раздражения — Заткнись. Просипел он, дыхание сбилось, руки мелко дрожат. И всё же — не отодвигается. Даже наоборот: тело будто само тянется. К этой власти. Силе. — Я сказал, заткни рот. — Давай, попробуй мне сказать, чтобы я прекратил. Поддразнивает мужчина. Пуговицы будто сами собой начинают поддаваться. Быстро, с тихим щелчком. — Скажи так, чтобы я действительно захотел остановиться. Минхо вздрагивает — по коже пробегают мурашки, от груди и вниз. Попытка остановить чужую руку выглядит скорее как вялый протест, нежели реальное сопротивление. — Котёнок, давай мы не будем сопротивляться, твоё тело хочет меня, а я не прочь поразвлечься с ним. Ты всегда будешь делать это… щериться, бубнить про границы — и всё равно не уходить. — Не впутывай Джисона, — голос предательски хрипит, — это никак не должно на нём отразиться. Одно только имя в голове — и будто ведро ледяной воды. Мимолетная мысль о том, что Бан Чан может угробить шансы Хана на экзамене, бьёт по вискам. — А с чего ты взял, что я про него? Я тебя почти взял, но в голове у тебя вертится другой парень? На мгновение между ними воцаряется странная пауза. Почти глупая. — Что ж, — Бан Чан скалится, — не ожидал, что я настолько слаб в обаянии. Надо будет сходить на курсы пикапа, может, хоть там научат, как затмить твою принцессу. Минхо резко отталкивает его, и тот нехотя отрывается от шеи, фыркнув, как если бы отобрали игрушку: — Можем закрыть дверь, чтобы он точно не зашёл, раз так переживаешь. — Не здесь, не в университете. Я же сказал. — Да неужели? Котенок, подумай, как и зачем ты с этим пойдёшь? — Бан уже по-хозяйски лезет рукой под влажные боксеры, прикусывая ухо. — Представь, какие будут ходить слухи, если ты выйдешь из кабинета со вставшим членом. Не находишь это странным? Давай, — шепчет, — поможем нашей репутации. И друг другу. Бан Чан меняет их местами, и Минхо опускается на колени — спокойно, уверенно, будто именно там ему и место. Он ещё ничего не начал, а уже хотелось позорно кончить. Щёки горят. В глазах мельтешат чёрные пятна. Возбуждение пульсировало, а звуки, издаваемые Минхо, были совершенно точно разнузданными стонами удовольствия, но никак не криками о помощи. Короткий стук заставил вернуть своё внимание в реальность. Парень вскакивает и принимается истерично застёгивать ширинку, чуть ли не вместе со своим, пока нужным, прибором. — Профессор Бан, — голос Джисона — слишком знакомый, слишком громкий. Минхо застывает, как кролик в свете фар. — Не входить! Командный крик заставил Хана вздрогнуть и отпустить ручку двери. — Какого чёрта он здесь забыл? Зашептал Бан Чан в ухо Минхо, будто тот был сейчас в состоянии связать хотя бы пару слов. Минхо не отвечает. Он просто стоит, с выпученными глазами, прижавшись к столу и хватаясь за него так, будто тот единственное, что его сейчас удерживает. — Извините, что побеспокоил. Ли Минхо у Вас или уже ушёл? У нас начинается следующая пара, а его до сих пор нет. — Хан, если я не ошибаюсь, Джисон, будьте добры не тормошить меня по пустякам. С вашим дражайшим другом ничего не случится. Право Божье, он уже взрослый мальчик! Если ему нужно прийти вовремя, то он это сделает и без Вашей на то помощи. Пауза. Бан Чан надевает жилет. — Совет Вам по жизни: беспокойтесь о себе. Чувства, желания, эмоции — разберитесь хотя бы с собственными, прежде чем разбираться в чужих. И, умоляю, не отвлекайте меня от работы. В противном случае — будете у меня тут в конце года чечётку плясать и умолять не выгонять. Я не люблю театр одного актёра. — Профессор Бан, я понял, — Хан глотает, — просто… скажите, он давно ушёл? Мужчина с нескрываемым раздражением оборачивается на перепуганного студента, который тычет ему пятерню правой руки. — Минут пять назад. Надеюсь, это исчерпывающе. Минхо, всё ещё не опомнившийся от шока чувствует, как что-то внутри сжимается в кулак. Бан Чан усаживается обратно в кресло, скрещивает ноги и тянется к стакану, но взгляд не отрывает — обводит медленно, слишком пристально, будто решает, какую именно часть тела сейчас раздеть первой. — Вот уж не знал, как ты дорог своему дружку. Забавно, — выдыхает он, едва заметно щурясь. — Что ж, котёнок. Наше время вышло. Повторим в следующий раз. — Следующего раза не будет, — голос Минхо твёрд, даже если внутри всё наизнанку. — То, что было в сейчас, ничего не меняет. Вы мне отвратительны. Бан Чан уставился на него так, что уже даже сам Минхо начал подозревать, что он круглый идиот. — Что за малолетка, аж тошнит. Я тут ещё должен уговаривать тебя на секс, нет, котёнок, у нас с тобой не такая история. Запомни: однажды ты будешь об этом умолять. Не ври себе — я слишком хорошо читаю людей. Сегодня ты весь в отвращении и морали, любишь одного, а завтра валяешься в постели с другим и говоришь, что «так получилось». Для тебя это норма жизни, существования. Он выдыхает в потолок, поджимает губы, и уже другим тоном, сквозь зубы: — Чёрт, как мне со стояком теперь лекцию вести, не подскажешь? Студент выбегает из кабинета под громкий хлопок двери и громогласный смех. Парень уверен, что сходит с ума. Кабинет всё ещё стоит перед глазами, хотя он уже минуту как на лестничной площадке. «Я тебя почти взял, но в голове у тебя вертится другой парень?» — фраза проносится в голове, и внезапно перед глазами бетон. Колени хрустят, ладони саднят, ступни скользят по ступеньке. Минхо отползает к стене и сгибает ноги, медленно приходя в себя. Смотрит на брюки — ткань цела. Всё настолько абсурдно, что даже смешно. И в этом смехе — признание. Единственный, кто остановил его в этом аду, — Джисон. Вот и весь итог. Раздаётся кашель. Минхо вскакивает, как по команде, забыв и про боль, и про шок. Поклон — резкий, почти судорожный. — Прошу прощения. — Единственное, за что вам стоит извиниться, — звучит в ответ, — это за то, что вы не знаете, как меня зовут. Минхо поднимает голову — и замирает. Что-то в чертах лица собеседника цепляет, будто из прошлого. Тот тоже слегка нахмурен, и на лице читается ровно то же чувство: я тебя где-то видел. Минхо лихорадочно роется в памяти. Безуспешно. — Вы правы, — выдыхает он. — Извините. — Профессор Со Чанбин. Я верно понимаю, что вы, молодой человек, с менеджмента? Минхо кивнул. — Хорошо, можете идти. Минхо уже не замечает, как Чанбин провожает взглядом исчезающую фигуру. Голова чуть склонена вбок, губы сдвинуты, но не в улыбке — в вопросе. В том самом, что вертится внутри с самого первого взгляда. — Неужели и он сюда поступил?.. — говорит он вполголоса, скорее себе, чем кому-либо. Ответа, конечно, не следует. Только эхо в коридоре.       Чонин устроился звёздочкой на пока ещё не застеленной кровати. Простыня сбилась в ком под боком, подушка валялась на полу. Недостаток сна давал о себе знать, посему прикрыть глаза парень не решался. Минута блаженного отдыха, глубокий вдох, и вот — остаток вечера кажется не таким тяжёлым. Грохот. Да такой, что сердце подскочило к горлу. Чонин встрепенулся, а пальцы сжались на стиснутом у груди одеяле. — Я теперь буду жить тут, — заявил голос. — Вы в курсе, что у вас комната больше, чем у меня с Минхо? С этими словами Хёнджин всем телом плюхнулся на кровать Хана. — Мой отец спонсирует почти всех преподавателей в этом университете. Почему же я тогда живу в комнате размером с крысиную клетку? Что за чёрт, как они сложили в своих головах два плюс два и получили десять! — он фыркает, зарываясь лицом в подушку, и Чонин с трудом сдерживает смех. Сынмин, зашедший следом за Хваном, уселся на пол в позу лотоса: — Информирую: черти водятся только у тебя в мозгу, каждую минуту пожирая по маленькому кусочку и делая тебя изо дня в день тупицей, и я клянусь, — парень пригрозил пальцем, — они продолжат это делать, если ты не заткнёшься. Чонин хохотнул, но быстро спрятал улыбку. Послышался шорох закрываемого учебника, сопровождаемый ярыми возмущениями Хана: — Размечтался! Руки в ноги и на выход! Быстро слез с моего нового постельного белья, мне потом лицом спать на том месте, где была твоя тощая пятая точка! — Во-первых, я не тощий, а эстетичный, — Хёнджин театрально закатил глаза, встал на колени и кокетливо вильнул бёдрами, — а во-вторых, какие мы нежные! Чонин не знал, куда девать глаза, ибо те почему-то так и норовили посмотреть туда, куда явно не стоит. И тут Хан, не выдержав, просто стащил Хёнджина с кровати. Тот заорал так, будто его с четвёртого этажа выбросили, а не на пол уронили. Сынмин молча пересел поближе к Чонину. Теперь они оба наблюдали за тем, как два взрослых (по паспорту) идиота скакали по комнате, врезаясь в немногочисленную казённую мебель, шипя и охая. — Моё спальное место неприкосновенно! Лицо Джисона побагровело от злости, но Хёнджина это не пугало, а лишь разжигало. Где-то в ящике его чёрный пояс по бессмертию выкладывался на максимум. — А вот Минхо ты бы так в жизни не сказал! Чем я хуже?! Точно, — его озарило, — иди жить к Минхо! Там на твою кровать я претендовать не буду. Честно-честно! Натирай её воском, хоть хлоркой заливай, трогать не стану! На долю секунды кажется, что Хан и правда задумался. Но в следующую — в Хёнджина летят подушки, книги и бутылка с водой. Завизжав, тот перелетает на вторую кровать — как раз туда, где Сынмин предусмотрительно освободил место. Чонин замирает, когда над ним нависают. Руки по бокам головы, чужое лицо — в опасной близости, дыхание — прямо в губы. Запах. Вес. Всё в нём орёт: опасность, и при этом не отпускает. — Ты такую рожу скособочил, будто ты уже смирился с тем, что я с тебя брюки сейчас стяну, — хмыкнул Хёнджин, заливаясь смехом, — не дрожи, максимум — поцелую., Он завалился рядом, небрежно, как будто ничего не произошло. Но Чонина не отпускало. В груди стучало, в горле пересохло, а по коже — мурашки. Сынмин, заметив это, подсел и хлопнул его по плечу: — Он просто прикалывается. Привыкай. — Вот, Хан уже привык, — вставил Хёнджин и шлёпнул того по заднице. Хан даже не дёрнулся. А вот Чонин — да. Особенно когда чужая ладонь легла ему на бедро. Губы дёрнулись, голос сорвался: — Блядь, не надо. Я серьёзно! В комнате стало тихо. Чонина схватили за руку и, как в тумане, поволокли в сторону двери. В ушах звенело: Хан с Сынмином прижали его к стене, что-то говорили, но слова глухие, неразборчивые… — Чонин! — резко крикнул Хан, толкая в плечо так, что парень растерянно пошатнулся, — ты в адеквате? — Ты ему ещё по лицу заряди, — проворчал Сынмин, но тоже выглядел недовольным. Чонину захотелось сжаться в одну точку. — Но я согласен с тем, что Хан с трудом пытается тебе донести: ты мог бы быть помягче. Хан закивал: — Да! Смотри какая интересная цепочка: вот ты ахинею ляпнешь, а он мальчик чувствительный, нежный. Невольно воспримет близко к сердцу, а мне потом Минхо снова вынимать из сраной депрессии! Чонин не совсем понял, как они пришли к такому понятию, как депрессия, и, причём тут Минхо. Он лишь беспомощно стоял с открытым ртом. — Ответь хоть что-то, я же не с деревом говорю, ей-богу! — Это не нормально, — единственное, что у Чонина получилось выдавить из себя под натиском тяжёлых взглядов. В ответ Хан цыкнул, хлопнул по стене кулаком в опасной близости от головы Чонина и закатил глаза: — Нормально, ненормально… Ты что, философ? Мир так не работает, душнила ты грешная. — Ничего подобного! — надул щёки Чонин. — Да-да-да. Мерзко. — Ну, хватит! — Фу таким быть. — Джисон, ты не помогаешь! — резко оборвал перепалку Сынмин, — если ты не заткнёшься, дальше моя речь будет с матовым покрытием, понял? Хан протяжно вздохнул и повернулся к другу: — Тогда сам ему донеси, раз такой умный, а я к Минхо. У меня хреновое предчувствие. Чонину стало неуютно. Он заметил, как настороженно Сынмин всматривается в Джисона. Он бросил в уже удаляющуюся фигуру. — И зачем? — Потому что твой совет выбросить его из головы не сработал. Нервно потёр виски парень, но затем подмигнул и улыбнулся во все тридцать два: — Зато я могу выбросить его из окна, если он мне не расскажет, что с ним происходит и почему он накидывается на преподавателей. Угрозы, как ни крути, — вещь рабочая. Со вздохом Сынмин опускается на пол и хлопает ладонью рядом: — Садись. Чонин беспрекословно плюхается, скользя взглядом по его профилю. Сынмин закатывает рукава, неторопливо, будто собирается читать мораль. Лезет в карман — шорох обёртки, и леденец с хрустом ударяется о зубы. Через пару секунд появляется второй. Крутит перед носом Чонина. — Будешь? Тот сглатывает, но мотает головой. Сынмин пожимает плечами — предлагать дважды он не станет. — Испытывать к кому-то симпатию — это нормально. Чонин дёргается. — Ты о чём? Сынмин качает головой. — Не ломайся. Тебе понравился Хёнджин. — Это вопрос? — с надеждой пищит парень. — Разочарую, констатация факта. Чонин не находится с ответом. Тишина затягивается, и Сынмин усмехается: — Язык откусил? — Слова собираю. — Какие? — Цензурные. Сынмин прыскает. Сминает фантик в плотный комок и метко кидает в мусорку. — Даже не отрицаешь. Всё проще, чем я думал. — Ну, как потенциальный друг и ты мне нравишься. Не вижу противоречия. — Ты тупой? — бровь парня вопросительно поползла вверх, чётко отрезая возможность спора. — Обоснуй. — То есть, в целом ты согласен, но хочешь обсудить детали? Чонин даже не успевает открыть рот, как за дверью слышится топот, а вскоре появляется крайне недовольное лицо со сведёнными бровями. Вылупившись на этих двоих рядом, Хёнджин скрещивает руки на груди: — Нет, ну вы поглядите, опять шушукаются. Меня, значит, кинули, а совесть даже не мучает! Сынмин быстро кивает, бросает что-то примирительное — и сливается, оставляя Чонина один на один с Хёнджином. — Так и останешься на полу, как неприкаянный родственник? — скептически спрашивает старший. Чонин весь день юлил как мог: кафе — «некогда», прогулка — «устал», магазин — «в следующий раз». Всё вежливо, без поводов к обиде. До момента, пока Хёнджин не вставил ключ — и щёлк. Минута тишины. Хёнджин громко прыскает и отходит, а невидимый груз с плеч Чонина потихоньку сходит. — А ты не меняешься. — Ты о чём? — Да так, — парень опирается бедром о стол и вертит в руках кейс от наушников, — ты просто мне кое-кого сильно напоминаешь. — Где оно прошло? — Хёнджин вскидывает брови, — Ну, твоё детство… о, ты не хочешь, ладно, — Чонин поспешно добавляет, закрывая лицо руками и давясь воздухом. Начинается словесный понос, который не получается остановить. — Я не заставляю, и вообще… Он зависает. «Нини?» Что за… И снова это чувство, будто где-то слышал. Что-то знает. Только не может дотянуться. Спасибо, что не «персик», как в прошлый раз. — Н-нет. Не хочу, — выдавливает, словно извиняется. Хёнджин, уже тянущийся к его ладоням, замирает, ибо Чонин резко подпрыгивает и неуклюже бьётся об угол. Секунда — и он отступает, прикрывая лицо рукой. И если бы Чонин смотрел внимательнее, заметил бы, как дрогнули губы. — Тогда оставайся один, — резко, с ударом. И хлопок двери оглушает громче любых слов.       Минхо развалился в мягком кресле. Подпевая звучащей в уме мелодии, он ритмично постукивает пальцами по бедру. Уже холодный раф проходится по горлу, принося с собой приятное ощущение сливочного вкуса на корне языка. В голове мозаика из образов: начиная от профессора Бана и его прикосновений, закачивая обеспокоенным взглядом Джисона. Минхо все оставшиеся лекции, отдавал себе отчёт, что физическое возбуждение никуда не уходит, и, видимо, не собиралось. Оно лишь скапливалось внизу живота, требуя разрядки, и игнорировало любые попытки притвориться, что всё под контролем. Тело — предатель. Оно уже давно решило, что хочет Бан Чана и класть большой и толстый его тело хотело на то, что Минхо — гордый и разумный человек. Самое паршивое: так будет каждый раз, когда он будет находиться одном пространстве с профессором — сегодня проходили. Парень дёрнулся, выругался сквозь зубы — в штанах было адски тесно. Вымученно привалившись на спинку, Михно расстёгивает ширинку, кусая губу до крови. Целый день держался, и всё зря. Бан снова всплыл в голове, как по заказу. Он стукнул кулаком по столу — больше от злости, чем от боли — и тут же прижал пальцы к губам. Боль отвлекла, но ненадолго. Штаны слетели вниз вместе с последней надеждой на самообладание. Дверь открывается. Шарканье тапок по полу. От испуга сердце парня пытается убежать в пятки. Минхо зачем-то вскакивает и орёт во всю глотку: — Хван, свалил нахрен отсюда! Джисон вздрагивает, но не от картины перед ним: если Минхо принял его за Хёнджина… сколько раз тот видел его в таком виде? — Кстати, — бросает он, облокотившись на косяк, — если уж не сдержался, мог бы хоть табличку повесить: «Опасная зона. Не входи без психолога». Минхо выпучивает глаза — примерно на пять рублей каждый. А Хан не унимается: — В одиночку быстрее и с более понятным результатом? Понимаю. — Господи, Джисон! — Минхо мечется, тщетно пытаясь прикрыться. — Не пялься! Отвернись! Прошу тебя! Ради всего святого! «Боже, просто исчезни. Растворись в воздухе. Исчезни, пожалуйста» — думает он. — Все святое закончилось вместе с трусами! Да, и что я там не видел? — фыркает тот, даже не пытаясь отвести взгляд. — Мы спали с тобой в одной кровати. — Нет! — Минхо выглядит, будто его собираются похоронить заживо. — Это другое, понял?! Другое! — Минхо смотрит в лицо друга, на котором играет улыбка. Та самая, ежедневно доводящая его до белого каления. — Как день? — Хан нарезает круги по комнате, пока Минхо торопливо приводит себя в подобающий вид. — Стойкое ощущение, что он прошёлся по мне. — Ага, — Хан ухмыляется. — Профессор Бан нагрузил по полной, и ты решил… задрочить это горе? Минхо раздражённо ведёт плечом. — Я думал, что он вообще обложит тебя всеми возможными на этой планете эссе, и ты больше никогда не выйдешь из-за стола. Слушай… Хан тянет дверцу холодильника, достаёт зелёное яблоко, и, не глядя: — Можно? Минхо кивает. — Что он от тебя хотел? — Хан, не стоит, пожалуйста. Минхо уже знает, что не сработает. Хан стоит со скрещёнными руками, и Минхо громко вздыхает: — Ладно, твоя взяла. Он выпытывал, почему я на него наехал. И парень не соврал — просто не договорил. Хан крутит яблоко в пальцах, скользит большим по холодной кожуре. Глаза — в стену, будто ищет там ответ. Язык мелькает по губе и сразу прячется. — А если быть всё-таки честным со мной, — очень медленно, растягивая концы слов, говорит парень. Глаза — до боли мягкие, будто видят насквозь. С такими не соврёшь. И не отвернёшься. Михно чувствует покалывание в области рёбер. Джисон делает шаг. Осторожно. Как по льду. Потом ещё один. И ещё. Руки касаются кожи — будто спрашивают разрешения — и притягивают Минхо к себе. — Ты пахнешь мятой, — почти шёпотом. — Кошачьей? — старший ухмыляется краем губ. Джисон фыркает, легонько стукает его в грудь: — Конечно, именно ей. Всё, как сказано в пособии по укрощению котов. — Так ты пытаешься меня укротить? Вот в чём твоя цель, учту. — Нет, — Хан посерьёзнел, — я просто всю жизнь пытаюсь тебя понять. Минхо смотрит на него, долго, молча. «Как и я себя», — подумал Минхо, но не стал произносить вслух. Ночной ветер залетает в комнату сквозь щель в окне — холодный, нахальный. По коже бегут мурашки. Время медленно ползёт к полуночи. Первый вечер на новом месте, и сон никак не идёт, хотя сознание работает уже едва ли на четверть своих ресурсов. Шумный зевок вызывает слёзы в уголках глаз. Кулаки трут веки так, что появляются мерцающие жгучие песчинки. Мягкий кукурузный свет тенями падает на правую ногу, которую парень сгибает в колене, положив на неё лоб. На зубах скрипят кусочки острого нори. Заглянув в пачку, Чонин грустно вздыхает, видя, что осталось совсем немного. Зачем-то он проверяет её каждую минуту, как будто та могла волшебным образом пополниться, либо перестать пустеть. Обтерев ладони о бёдра, Чонин бесшумно встаёт и накидывает халат: нужно прогуляться. Заслышав шум фонтана, парень выдыхает с глубоким облегчением: весь день он мечтал оказаться именно здесь, наедине с собой, и быть окутанным хоть мимолётным, но всё же спокойствием. В воздухе стоит запах хлора и травы. Вода струится по изогнутым каменным дорожкам, заставляя заворожённо наблюдать. Двумя пальцами он «отмеряет» короткий путь по каменному выступу фонтана, незамысловато напевая себе под нос. Позади раздаётся голос. Чонин моментально оборачивается, делает шаг назад — и оступается. Длинные пальцы ловят его за запястье. Тепло кожи проносится по телу волной. Они замирают — глаза в глаза. Дыхание застряло где-то в горле. — Аккуратней, — чужой голос почти шепчет, губы растягиваются в улыбке, — ночной заплыв — бесспорно охренительная идея, однако не сегодня, я плавки не взял. Ветер залезает Чонину под халат, и абсолютно точно, именно он становится причиной расплывающейся дрожи по телу. В горле пересохло. Лунный свет пробивается сквозь листья, вырисовывая тень на лице Хёнджина. Подсвечивает губы — мягкие, полные. К груди старший прижимал альбом и пару карандашей, но сейчас, не разрывая взгляда, он кладёт их на землю, и зачерпывает ладонью воду. Брызги летят в Чонина. Весело засмеявшись, парень отбегает, но Чонин в недоумении лишь вытирает капли рукавом, заставляя его умолкнуть. — Прости, перегнул, да? — Хёнджин опускается на край фонтана, виновато потирая шею. Взгляд его уклончиво скользит по водной глади. На нём белоснежная шёлковая туника. Незнающий издалека, мог бы принять его за изящную девушку, особенно с распущенными волосами, но Чонин, несмотря на это, уверен, что узнал бы Хёнджина среди тысячи. Он молчит. Голова слегка кружится — то ли от ветра, то ли от Хёнджина. А тот говорит без остановки: — Знаешь, я сначала не хотел сюда поступать. В попытке проявить хоть какое-то участие, Чонин поднимается и встаёт напротив парня. Тот, взглянув на него, с нервным выдохом просит: — Ответь что-нибудь, пожалуйста… Но слова будто застряли. Ни звука. Он просто смотрит. Обкусывает щёку. Молчит. Хёнджин тянется к блокноту, придвигает его носком: — Хочешь, покажу рисунки? Ответа нет. Тишина звенит. Давит. И когда Хёнджин резко встаёт, Чонину становится тяжело дышать. Грудь сжимает, в горле встали слёзы. Он зажмуривается. — Знаешь, это уже даже не смешно. Я открываюсь тебе, делюсь вслух тем, что на душе, А ты — будто стекло. Смотришь сквозь меня, — парень ведёт плечами и сжимает кулаки. — Хёнджин, послушай… — Ох, неужели! Голос прорезался. Снизошло, ты заговорил! Чудо! Я прямо сейчас официально поверил в Бога, Чонин, ибо казалось, что ты немой! Парень язвительно отвешивает поклон, сужая глаза с горящим недовольством. Чонин выдавливает что-то, почти шёпотом. Хёнджин не слышит. Или делает вид, что не слышит. Старший делает громкий вздох и такой же шумный выдох, держащийся на крохотных остатках терпения. Уже намного спокойнее он завершает: — Когда будешь готов нормально общаться — приходи, но я не гарантирую, что к тому времени захочу с тобой говорить, — и оставляя свой альбом, уходит, продолжая кипеть изнутри. Чонин не плачет. Не выходит. Матрас со скрипом проседает. Почти всю ночь он просто разглядывает чужие рисунки, пытаясь найти в них ответы. Хоть на что-то. Хёнджин несётся вверх по лестнице и почти налетает на Минхо, который сразу подхватывает друга под талию, крепко удерживая на месте: — Куда ты летишь, время видел? — Хёнджин двумя руками упирается в чужие голые плечи, но вырваться не выходит, — ты действительно думаешь, что пока не объяснишься, я тебя отпущу? Жизнь ничему не учит? — Минхо, блядь, не до тебя! — Как ты с хёном говоришь? Что случилось? — Ничего. — Ты кому-то другому свои дежурные фразы продавай, мне такая ебатория не нужна. Ты расстроен, и я это прекрасно понимаю. — Лучше бы так другое понимал! Минхо! — шипит парень и сильно стискивает зубы на коже, заставляя друга издать приглушённый стон. Минхо, будучи ошарашенным, размыкает руки, а Хёнджин почему-то не убегает. Старший всё вглядывается, стараясь залезть в душу, но не понимает. Хёнджин облокачивается о стену, его пальцы дрожат, когда он медленно пропускает сквозь них волосы. — Я ни черта разобраться не могу, — признаётся Минхо, — даже предположений нет, прости, — Хёнджин знает, за что тот извиняется, хотя искренне считает, что Минхо не должен понимать его с полуслова, но часто только ему и удаётся. — Пойдём на общую кухню, там и совокупим, что к чему. Минхо семенит к чайнику и прикладывается к нему рукой, поверяя температуру. Открывает крышку, дабы проверить воду, и к великой радости тот полон чуть больше, чем наполовину. Бьёт по кнопке, кряхтя, встаёт на цыпочки и шуршит по верхним полкам в поиске бич-пакетов. На ползущую вверх бровь Хёнджина он отвечает, не переставая шарить по шкафчикам: — Ты серьёзно хочешь, чтобы я в два ночи тебе доставку организовал? Милый, пожалей курьера. Вдобавок телефон я оставил в комнате, ну, в падлу. Выругавшись, Хёнджин приходит к тому, что ему и самому тащиться в комнату лень. Без лишних слов он прижимает Минхо животом к столешнице и за секунду выуживает две пачки рамёна. — Скажи спасибо, что я выше тебя, — улыбка на губах младшего лукаво расплывается: уловка прекрасно сработала, и теперь он может с удовольствием наслаждаться оцепенением друга. — Как тебе не стыдно? — Здорово, правда? — Негоже злить того, чьё варево ты сейчас будешь есть. — Злить? Да ты что такое говоришь, я и такое сделать, — парень невинно захлопал глазками и приложил руку к сердцу, — лишь возбуждаю, это разные вещи, а твоя реакция доказывает, что я на пути к победе в нашем споре. Минхо фыркает и убирает фиолетовую чёлку с лица. Разлив кипяток, а после добавив приправ, он ставит пакеты на стол. Плюхнувшись на стул и подперев подбородок двумя руками, выжидающе смотрит. — Чонин… — Хёнджин мнётся. Он сам не может понять, почему стыд заставляет его сбиться с мыслей. Парень старательно прячет глаза от Минхо, будто бы говорить с ним на такую тему неправильно, — не понимаю, что со мной не так. Шарахается от меня, будто я без головы хожу и… — С тобой всё так, — перебивает старший, и Хёнджина передёргивает, — мне не нравится, что ты допускаешь такое о себе. — Говоришь, как мама, которая видит своего ребёнка идеальным. Я не такой хороший, как ты думаешь, — руки скрещиваются на груди. — Мне плевать, хороший ты или плохой. Я всегда на твоей стороне, даже если ты решишь убить кого-то. Просто позвони мне, я привезу лопату и подберу лучший лес для таких вывертов. — С учётом того, что ты сидишь передо мной в одних трусах — звучит весьма убедительно, — Хёнджин берёт паузу, — на моей стороне говоришь? А если я решу покончить с Джисоном? — щерится парень. Оба понимают, что вопрос зашёл на опасную, двоякую территорию. — Зуб даю, ментов вызовешь. — Не заставляй меня сравнивать вас, — слова звучат глухо, опустошённо. — Так что ты сделаешь? — выпытывает Хёнджин, а Минхо тычет в него пальцем: — Просто дам вам двоим пендель. Заткнись и ешь. — Мы оба знаем, что это неправда. Ты предашь меня, — твёрдый взгляд испытующе ждёт ответа. — Как и ты когда-то, — чеканит Минхо и поджимает губы. — Что? Ты о чём вообще? — брови парня ползут вверх. Минхо водит палочками по лапше, но еда в горло не идёт. Со стороны казалось, что он обдумывает нечто важное, но по итогу озвучить так и не решается, ибо выдаёт только: Ты такой, каким я тебя знаю в этой жизни. Ты — это ты. Добрый до боли. Эмпатии в тебе столько, что на десятерых бы хватило. — В этой жизни? — Хёнджин цепляется за слова. — Ты уже спишь, что ли? Минхо снова передёргивает плечами. Рука Хёнджина вдруг обхватывает ладонь старшего, но тот её вырывает. Недосказанность под желтоватой лампочкой ощутимо накаливается. — Иногда мне кажется, ты меня боишься, — голос Хёнджина шершавый. — Это потому что я с твоим братом… — Не стоит, — внезапно обрывает парень, — поверь, он тут ни при чём. Я тебя ни в чём не виню. Чем вообще Чонин зацепил такого красавца, как ты? — перевод темы спасает положение. — Тянет и всё, — с хлюпом втягивается новая порция лапши. — Это на тебя не похоже. Хёнджин улыбается. И снова между ними возникает то самое — густое, немое, щекочущее внутри, что заставляло сожалеть. Минхо смотрит, словно читает мысли. Всегда так.

Сколько бы не было слов, глаза никогда не врут.

— Ты прав, есть кое-что, но я потом расскажу, можно? Минхо кивает. Треплет по голове, встаёт: — Я спать. Тебя довести? — Спасибо, но меня уже довели. Жаль, что не до оргазма. Чуть не задохнувшись от смеха, Минхо прописывает младшему подзатыльник: — Не тебя одного. Черт! — хихикает он, — Если из-за тебя мы разбудили коменданта, то я назову собаку своим именем! — Но ты же ненавидишь собак. — Именно!