Louder than bombs I break

      ***

      Учёба шла своим ходом. Старостой стал Сынмин. Не потому что рвался — просто Минхо, на обсуждении этой темы, заорал его имя. В ответ Сынмин метнул в него такой взгляд, что даже стены вздрогнули. Бан Чан пожал плечами со совами: «кто я такой, чтобы идти против слова народа?» Прошло больше двух недель с момента ссоры. Точнее, с того дня, как Хёнджин перестал с ним разговаривать. Совсем. И вроде бы именно он обиделся, но почему-то ощущение, будто виноватым остался Чонин. И, видимо, исправлять тоже Чонину. Пиздец! В коридоре Чонин случайно натыкается на Хёнджина — буквально плечом. — Ой, извини, — вырывается на автомате. Но тот даже не сбавляет шаг. Ни взгляда, ни слова, ни единого вздоха. Будто его не существует. Чонин замирает с учебниками в руках: «Понял, принял. Я — пустое место». Ситуация невольно напоминала Чонину манеру его матери. Та тоже умела на пустом месте устроить драму — и ждать, пока к ней приедут на белом коне с цветами и дорогим вином. И отец приезжал, всегда. Чонина коробило. Он не понимал, как можно так любить — взбалмошную, упрямую, обидчивую. Любовь ли это? Разве такая она должна быть? Раз так, то легче не любить никогда. Чтобы она хоть раз сказала «прости», даже если не права? Ха. Проще дождаться зелёных человечков с Венеры.       Суббота. Ни тебе домашки, ни унылых лекций. Просто законный выходной в чистом виде. Ну, вообще-то, на задания можно было класть и в будни. Хёнджин и Минхо разработали схему: затолкали двух зашуганных пареньков в туалет, прижали к кафелю и выдали: — Все наши домашки — ваши. Не справитесь — вам здесь не жить. Голос у Минхо был ровный, будто он не угрожал, а уточнял заказ в кафе. Хёнджин усмехнулся, доставая жвачку. Один из очкариков заёрзал, второй просто кивнул. Чонин видел, как они потом выходили — тихие, понурые. — А нельзя было просто попросить Сынмина? Или меня? — спросил Джисон в коридоре между парами. — Мы отличники, Сынмину можно было отвалить, ну, знаешь, символически. А тебе… — прищуривается и тянется щипнуть старшего за щёку. — Тебе я бы и бесплатно всё накатал, Минхо. — Ханни, ты и Сынмин — наши друзья, семья. А с семьи, сам знаешь, не спрашивают. — Фу, мерзость, — Сынмин даже не оторвался от книги. — Даже за деньги не стал бы. Руки в ноги и пусть сами учат! Чонин, Хан и Сынмин — святая троица. Вечно с учебниками, вечно на взводе, вечно под прицелом шуточек от Минхо и Хёнджина. Бесят. До скрежета зубов, до желания заехать кулаком даже по, бесспорно прекрасной, мордашке Хёнджина. Всё, чтобы раз и навсегда выбить из него это вечное самодовольство. Серьёзно, хоть раз бы написали что-то сами. Хоть шпаргалку. Хоть заголовок. Но нет — оболтусы с синдромом «а и так сойдёт». Хотя… ладно. Чонин изрядно драматизировал. Потому что, к его вечному разочарованию, именно эти двое — Минхо и Хёнджин — стабильно занимали верхние строчки рейтинга. Без зубрёжки. Без конспектов. Без даже намёка на подготовку. Преподаватели их обожали, а Чонин смотрел и не понимал: как, чёрт возьми, это работает? Минхо по ответам иногда переплёвывал Сынмина! Чонин угрюмо смотрел в свою порцию цветной капустой с рисом. Каждая рисинка — как заноза в горле. Жевать? Не вариант. Даже с закрытыми глазами — всё каким-то липким комком катилось обратно. Он ещё немного потыкал капусту палочками, выдавил кривую гримасу и отодвинул тарелку. Нет. Сегодня он не ест. И не потому, что не хочет. А потому что внутри уже и так всё занято. Занято до краёв. Хёнджином. Пиявка грёбанная. Присосался к мозгам, к настроению, ко всему. И теперь всё, что ни съешь — с привкусом его обиды. Джисон не помогал, наоборот: зудел на мозг день и ночь. Чонин уже всерьёз пожалел, что они вообще делят одну комнату. А хуже всего — Джисон подключал остальных: — Сынмин-а! Ну, хоть ты ему скажи! Его же ты послушаешь? — последняя фраза была обращена к Чонину. Даже когда они ложились спать. Хёнджин везде. В ванне. На парах. В комнате. В голове. Страшно. Страшно от того, что такого с Чонином никогда не было. С каждым днём будто закручивало под кожу. Тревога нарастала. — Да сходи ты уже в крыло художки, — снова надоедал Хан за обедом, вися при этом на Минхо обезьянкой, — заманали по углам друг от друга шманаться. Я клянусь, не сделаешь этого сегодня — запру вас в одном кабинете и буду ждать характерных звуков. Поверь, Хёнджин долго не продержится, прежде чем… — Тебе бы сценарии для порнухи писать, — Минхо предпринял неудачную попытку снять с себя младшего. — Короче, — встревает Сынмин, кивая на Хана, — проще уже сделать. Его не остановишь. И нас, кстати, тоже. — Ай, чёрт! — Минхо вцепился зубами в руку Хана. — Ну, слезь ты уже с меня, у меня скоро позвоночник в трусы ссыпется! — Так и скажи, что тебе нравится, когда я сверху, — Хан смеётся и сжимает его плечи. — Ну, не дуйся. Я соберу все твои костяшки и засуну обратно, не переживай! Улыбка — фирменная, солнечная. Слишком лёгкая, чтобы раздражать. Минхо почти млеет, но в ту же секунду напрягается. Незаметный для Хана взгляд — через плечо, на преподавательский стол, где как раз сидит Бан Чан. Минхо ловит его взгляд, резко моргает и на автомате закатывает глаза. Хан принимает на свой счёт: тушуется и тут же отшатывается. — Извини. Не хотел. И уже по-настоящему. Без игры. Без улыбки. Минхо ничего не говорит. Только опускает плечи и кивает еле заметно: «Опять я его обидел, и все из-за Бан Чана!» Чонин даже не успел как следует разглядеть этих двоих и что-то понять — Сынмин уже тянет его за рукав свитера. Причём такого огромного, что в него бы уместился не только сам Чонин, но и половина столовой. Объёмные вещи всегда казались уютнее. Как объятия, только без людей. Минусы будут? — Пойдем, возьмём по компоту. — Но я не хочу-у-у, — скулит Чонин. — Их лучше оставить сейчас одних, но они правы, подойди к нему первый, — пропуская мимо ушей вытьё, продолжает парень. — Иначе это затянется на веки вечные. Мы успеем двести раз состариться и умереть. — Да Христа Боже ради. Ты туда же, да?! — Чонин всплеснул руками. — Ну, супер! Чонин запустил пальцы в волосы. Укладывать их он ненавидел, да и не умел особо — нравилось, когда пряди торчали в разные стороны. По-домашнему. — Ты ведь чувствуешь, — Сынмин ставит на поднос два стакана. — Абрикосовый или вишнёвый? — Ни тот, ни другой. Меня подташнивает. Такое бывает, когда я нервничаю. — Понял. Значит, на свиданиях и в период экзаменов тебя не кормим. Так и передам Хёнджину. — Да. Стоп, что? Какие к чёрту свидания? — Чонин замирает, ошарашенный. Сердце будто споткнулось о ступеньку. — Это тебя пугает, верно? Хотя, не отвечай — я не спрашиваю. Сынмин перехватывает поднос в одну руку, а другой лениво машет — мол, иди уже. — Так вот, информирую: когда-нибудь это должно было произойти. И Хёнджин… Сынмин улыбнулся, наклонив голову к плечу: — Честно? Он не худший выбор. Может, не знаю пока — лучший ли для тебя. Но точно не худший. Да, вы не из тех, кто с полуслова. Ты — пугаешься. Он — давит. Занятная комбинация. — Я вообще не выкупаю, о чём ты, — Чонин даже боится слушать, а Сынмин будто пропускает мимо: — Я говорил с Хёнджином, и что бы ты знал: пока ты ничего нормально не объясняешь, он ничего и не поймет. На первый раз, разжевал ему я, но дальше — уже не моя работа. Он останавливается, долго смотрит на парня перед собой, в затем выдаёт с нотой, как Чонину показалось, разочарования. — Я понял… я понял, что молчание тебя убьёт, Чонин. Чонин стоял перед светло-коричневой дверью и серьёзно подумывал: не пришибиться ли об неё своей прекрасной головой. Да, и пофиг, что она все ещё была ему нужна. Руки вспотели от нервов, в горле — ком. Удивительно, что пол до сих пор не разверзся и не утянул его бренное тело в бездну. Потому что, чёрт возьми, убежать проще, чем что-то решать. Раз. Два. Вдох — выдох через губы трубочкой. Смешно? Да. Помогло? Тоже да. Он дёрнул за ручку. Хёнджин сидел на высоком табурете спиной к нему — чуть подался вперёд, весь во внимании к холсту. Рубашка — чёрная, почти прозрачная — с закатанными до локтей рукавами. Чтобы не испачкать в краске, очевидно. Наверное, очевидно, ибо Чонин туго сейчас соображал: он смотрел. На руки. На кисти. На плавные движения. На точность и грацию, от которых хотелось застыть и пялиться, пока в глазах не защиплет от сухости. — Хёнджин? — выдохнул он почти неслышно. — М? — отозвался тот, не оборачиваясь. — Хёнджин. Повторил уже громче. Чонин решил, что тот не узнал его голос. Ошибся. Хёнджин узнал с первого раза. Просто ему было любопытно — что же будет дальше. — Что тебе от меня надо, а? — голос с оттенком усталости, но с той самой театральной нотой, которую Чонин научился различать. Это не злость. Это игра, подначка. Это: «ну давай, удиви меня». Чонин сжал кулаки, но ничего не ответил. Слова — это сложно. Особенно, когда хочется схватить другого за ворот, встряхнуть и крикнуть: «Ну и какого хрена ты творишь со мной?!» Но он молчал. А Хёнджин не оборачивался. И между ними снова было это: не воздух, не расстояние, не слова. Что-то, что Чонин боится понимать. Собравшись, Чонин подошёл ближе. Теперь он видел холст во всех деталях: густой, почти сказочный лес, куда будто можно было шагнуть босиком и раствориться среди лучей, что падали справа, откуда-то сверху. Листва переливалась светом, и от этой живости внутри что-то щёлкало. Это было чересчур красиво, почти нечестно. Чонин уставился, разглядывая мазок за мазком. И вдруг поймал себя на мысли, что смотрит не на картину, а на того, кто её рисует. На шею под воротником, на лопатки под рубашкой. Нельзя было смотреть. Нельзя было восхищаться. Нельзя было думать: «он невозможный». — Чего ты встал, как понурый ослик? — вывел его из транса голос Хёнджина. — Может, скажешь что-нибудь интересное? Чонин моргнул. Прогнал наваждение. Глубоко вдохнул. — Я… я не мешаю? — Если бы ситуация сложилась немного иначе, я бы ответил, что нет, — Хёнджин слегка потряс воду в уже замыленном стакане, — но сейчас мне хочется сказать, что да, я ужасно, до отвращения занят. — Давай я позже зайду? — немого стушевался Чонин, воспринимая слова Хвана за чистую монету и разглядывая круглые мыски своей обуви. — Не уйдёшь. Спокойно, как факт. Тонкая кисть, которой он прорисовывал невидимые хвоинки, опустилась на круглый деревянный столик, заставленный открытыми красками. Он не смотрел на Чонина, но голос звучал тише: — Прекрати… пожалуйста. — Что? — Прекрати вести себя так со мной, — тяжело выдохнул он. — Я не кусаюсь, не пью кровь, не превращаюсь в летучую мышь по ночам. Я просто… я хочу, чтобы с тобой можно было быть собой, — он замолчал. — Я же пытался. Реально пытался. Чонин сейчас понял, что нужно извиниться, хотя изначально казалось совершенно иначе. Он зажмурился. — Прости, — вырвалось. Наконец-то. — Я не обижаюсь. Ответил Хёнджин, всё так же не поднимая глаз. Но в этот момент Чонин отчётливо понял: если бы Хёнджин не обижался, он бы сейчас не стоял вот так, не говорил вот так, и не звучал бы голос его так, будто каждый звук рвёт изнутри. — Ага, как же… — Я не обижаюсь, — жёстче. Как будто доказывал это не Чонину, а самому себе.— Просто не понимаю. И тут старший потянулся вперёд и провел по лопаткам Чонина. Тот вздрогнул всем телом, отшатнулся, будто его ткнули в оголённый нерв. — В чём причина? — спросил Хёнджин резко. — Ответишь и я прощу, и да — это шантаж. — Это нечестно! Хёнджин ничего не сказал, но Чонин подметил, как скользит его взгляд. Хёнджин очарован — эти скулы, острые и чёткие, по которым так хотелось провести пальцем. Эти губы, упрямо опущенные вниз, строгие, пока не улыбаются. Цепляет. Хёнджин даже не скрывает. Не умеет. — Я не знаю, — признался младший. — Я правда не знаю, как объяснить. В глазах Хёнджина будто что-то дёрнулось — совсем тонко, едва заметно. Разочарование? Грусть? Чонин не был уверен. Всё было слишком сложно. — Блядь, — коротко выдохнул он. — Что ты вообще знаешь о себе, кроме имени? — Эй! — Чонин резко дёрнул его за руку, но тут же отпустил, будто обжёгся. — Не делай вид, будто я тут сотворил что-то ужасное. Я пришёл. Извинился. Первый. Не будь свиньёй. — Только ты можешь прийти и, извиняясь, обозвать человека свиньёй. Хёнджин криво усмехнулся. Чонин сразу ощутил, как стыд пронзает его с головы до пят. Хёнджин держался. Ни один мускул на лице не дрожал, хотя внутри, казалось, всё ходило ходуном. Он сжал губы, будто прокручивал про себя счёт: один… два… три… Не взорвись. Как просил Сынмин. Просто не взорвись. — Ты не тактильный? — спросил он вдруг, почти спокойно. Почти. — Не знаю. Шепчет Чонин. И смотрит в пол. Потому что сказать «я боюсь» — страшно. Потому что признаться «я не понимаю, что со мной происходит» — ещё страшнее. Он чувствовал себя так, будто разделся перед ним. Не телом — кожей. До последнего слоя. Хотя даже ничего важного не произнёс. — Если ты думаешь, что мне стало хоть на унцию понятнее, — медленно сказал Хёнджин, — то ты сильно заблуждаешься. «Конечно, не стало, — мысленно рявкнул на себя Чонин. — Мне бы самому хоть что-то понять!» Чонин подошёл ближе. Очень тихо. Осторожно, как к чему-то дикому. Протянул руку. Кончиками пальцев коснулся локтя — скользнул по закатанной ткани, по тёплой коже. Хёнджин чуть напрягся. Но не отпрянул. Просто сидел. И ждал. Это прикосновение ничего не требовало. Не объясняло. Оно просто было. Как тёплая запятая между «прости» и «я тоже скучал». Чонин хотел сказать хоть что-то — но всё в горле слиплось. Так он и стоял, молча, держа за локоть. Хёнджин молчал в ответ. Но сейчас казалось, что они разговаривают. Потом Хёнджин медленно повернул голову. Их взгляды встретились. — Хорошо, я прощаю. Но что мне за это будет? Чонин заморгал. Быстро, будто проснулся. Прищурился. И — в глазах вспыхнули те самые огоньки: точно, как он мог забыть?! — Ты познакомишься с моей семьёй? Хёнджин открыл рот. Закрыл. Потом снова открыл. На секунду он стал похож на мультяшную рыбку. — Прости, — медленно выговорил он, — но мне срочно нужно узнать, где ты успел напиться, пока ко мне шёл. Потому что мне, походу, тоже надо. Срочно.       Хан со слюной у рта трещал весь вечер. Про чизкейк, Наполеон, Три шоколада — да вообще хоть про кирпич, если тот сладкий. Главное — ощутить это божественное мммм на языке и выброс дофамина в кровь. И всё бы ничего, если бы Джисон просто ныл. Но нет — он висел, лежал, ползал, сидел на Минхо. А у Минхо уже нервный тик: он же не железный. Да, он гей. Да, его привлекают мужчины, но: Во-первых: Хан не знает, и никогда не должен об этом узнать Во-вторых: если гея часто трогать кому-то, кто тоже мужского пола, то нервный тик случится ещё и там, что ниже пупка. — Ну пожа-алуйста… хочу сладкое так, что аж зубы сводит… ты ведь не сможешь смотреть, как я тут медленно умираю, правда? Минхо держался. Ровно десять минут. Потом тяжело выдохнул, уткнулся лицом в подушку и простонал: — Почему у тебя две рабочие ноги, и ни одной совести! — Потому что Бог не может дать человеку всё сразу. Радостно заявил Джисон и тут же же плюхнулся ему на спину, пристраиваясь на ягоцицах. Минхо почти икнул, особенно в тот момент, когда Джисон прижался к нему и в ухо заговорил: — Если мне надо умолять, то могу начать прямо сейчас… — Это я тебя умоляю. Прекрати. Слезь. Съезди сам. Не доводи меня до… — До чего? — от Ханни это звучало для Минхо почти по-детски, невинно. Но ровно до того момента, как он подался вперёд, щекой почти касаясь его щеки. Тело реагировало быстрее головы. — До инфаркта, например, — Минхо подорвался. Вот и как тут можно было не выдержать? Минхо не нашёл ответа. Поэтому, со вздохами и причитаниями о том, что у Джисона тоже имеются ноги, и целых две, отправился в ближайшую кондитерскую. Осень. Темнело быстрее, чем хотелось бы. Всего несколько недель назад в это время солнце только начинало садиться. А теперь — поздние сумерки, фонари, жёлтый свет, улица будто выцвела. Спокойствие. Накинув капюшон чёрного худи и затянув на нём шнурки до степени: «на моём лице только нос», он зашагал по пустынной аллее. Вечерние прогулки — отдельный вид искусства. Их нельзя объяснить словами. Их можно только почувствовать. Это момент, когда слышишь лишь собственные шаги. Когда внутри — тишина. Не потому что пусто. А потому что ровно. Словно вся жизнь, вся тревога и беготня — остались где-то там, в ярком дневном гуле. А здесь — только ты. Шаг. Шаг. Шаг. Лязг. Резкий скрежет тормозов. Щелчок открывающейся дверцы. Слишком близко. Слишком. Так не должно быть. Минхо резко обернулся. От страха перед глазами заплясали мушки. Нет. Нет. Нет. Нет. — Ма-алыш. Звук был растянут, ленив и с каким-то гадким самодовольством. Как будто он знал, что ему не откажут. — Садись в машину. Прокатимся с ветерком. — Твою мать…       — Я не пил, — сдавленно пробормотал Чонин, хлопая ресницами так, будто внезапно возомнил себя бабочкой. Смотреть на Хёнджина не было ни сил, ни желания. Неловко. Только сейчас Чонин понял, какую херню ляпнул. — Персик, — начал Хёнджин, положив ладонь ему на лоб с наигранной заботой, — я, конечно, рад такому стремительному развитию наших отношений… — Он вздохнул театрально. — О, святые… тридцать восемь и пять! Нет, всё, я иду за медсестрой. С этими словами он резко рванул к двери, как будто действительно собирался спасать жизнь. А Чонин… Чонин даже не успел подумать, что это просто шутка. Он перехватил старшего за руку. И, возможно, сжал сильнее, чем стоило — потому что пальцы вспыхнули жаром. Поднял взгляд. Уткнулся в тёмные глаза. А чуть ниже — эта улыбка. Игривая. Уверенная. Тёплая. Та, от которой разлетаются мурашки по спине. Вот же… сволочь. Что-то треснуло внутри. Не нежно — резко. Никакого «показалось» — это было. Захотелось заскулить. Как от перегрева. — Ты сейчас краснее, чем у мамы помада, — хмыкнул Хёнджин. — Эй, что за ступор снова? — Я серьёзно, — прохрипел Чонин. Язык еле шевелился. — Прикалываешься. Я же вижу, — Хёнджин щёлкнул его по носу. Осторожно. — Ладно. План сработал. Я растаял. Мир? Он протянул руку. И Чонин снова поймал себя на мысли, насколько прекрасны, чертовски прекрасны у Хёнджина пальцы. — Ты не понял, — вздохнул он. — Отец каждый год устраивает ужин с бизнес-партнёрами. Банкет, благотворительность, всё как он любит. Он закатил глаза и дал круг по комнате, попутно спотыкаясь о барахло на полу. — Ску-ка. Но он просит, чтобы я кого-нибудь привёл. Я ни разу не соглашался. Пауза. — А вот сейчас… хочу. Хёнджин скинул бровь。 — Почему никогда не звал никого? — Не хотел, — уклончиво. — Не хотел? — Хёнджин щёлкнул пальцами. — За такие ответы я и втащить могу, между прочим. — Некого было. Чонин не хотел рассказывать. Не сейчас. Не ему. И не об этом. Но Хёнджин постукивал пальцами по подбородку — в такт Чонину по нервам. Ждал. И, как всегда, не выдержал: — Блядь, Чонин. Слова клешнями вытаскивать? — Все, что я скажу: не будет меня красить, — он вздохнул. — изгоем я не был, нет. Я учился в обычной школе. Типа… самой обычной. Там, где деньги были не просто деньгами, как для нас. А почти святыней. На купюры не молились, конечно, но когда узнавали, кто мой отец… — он пожал плечами. — Сам представь. Я был не Чонин. Я был «тот самый с бабками». Он замолчал. А потом будто между прочим добавил: — Банкет будет в эти выходные, с вечера пятницы на субботу. Что думаешь? — Но сейчас ты учишься с нами. Чего ты боишься, мы на равных. Ответа не последовало. Он потянулся. Хотел погладить Чонина по макушке — тот увернулся. Не резко. Просто твёрдо мотнул головой. — Ловко ты соскакиваешь. Ладно, сделаю вид, что я не заметил. Будешь звать остальных? Или моё приглашение — эксклюзив? — Ты хочешь, чтобы я отыгрался за все прошлые года? — улыбнулся Чонин. — Я думаю, что мой отец офонареет и от одного тебя. Хёнджин прыснул. Он буквально сиял: наконец-то, Чонин не глотает язык, не бьется в конвульсиях. И предвкушение — самое тёплое. Провести с ним время. Понаблюдать. Узнать лучше. Ведь человек при родителях — это почти другой человек. Он закрыл краски, вымыл руки в умывальнике, выключил свет в студии. Пора идти. Они шли по пустому коридору. Хёнджин лёгонько толкает младшего плечом. Чонин морщится — но молчит. Поворот. Следом ещё один. Чонин ловит себя на том, что испытывал редко: хочется рассказать, объяснить. А надо ли? Он не знает, но набирается смелости — терять нечего. Хотя, лучше в начале. Не так больно, не так страшно. — Мне страшно. Хенджин прикусил язык: если уж Чонин начал — перебивать нельзя. Чонин всегда слишком много думает. Хенджин искренне верит, что это идёт младшему исключительно во вред. — Ты сказал, что мы все на равных. И… я вроде бы понимаю это. Правда. Головой. Но не здесь, — парень коснулся своей груди, и безрадостно усмехнулся. Горько. — друзья, отношения, будто всё это не по-настоящему. Ко мне такое «не прилипает». Я привык считать, что не стоит даже пытаться, потому что всё равно — не получится. Чонин чуть ускорил шаг, как будто хотел уйти от своей же мысли. Его взгляд — в стену, в пол. Куда угодно, но не на Хёнджина. — Я смотрел, как у других это получается. Как люди сближаются, доверяют, открываются. А сам… и когда ты… — Чонин запнулся. — Когда ты так просто подходишь ко мне, когда трогаешь, шутишь, смотришь… Мне не по себе. Я не знаю, как на это реагировать. Потому что если… ты в порядке?! Хёнджин не удержался на ногах. Чонин успел лишь выкинуть руки вперёд, но не поймать — старший рухнул, распластавшись по полу. Глухой стук. И когда он поднял голову… Нос разбит — кровь уже заливает губу, стекает по подбородку. Хёнджин морщится, не сразу соображая, что произошло. Чонин застыл. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Крутит головой и находит виновника: Джисон белый, как стены вокруг них. — Вы, блядь, видели Минхо?! — сорвалось у него дрожаще, почти истерично.