You should see me in a crown

Они договорились встретиться в полвосьмого на пересечение Честант и Перл-стрит, где совсем рядом находился ресторан европейской кухни «Nuestra». Как бы Дипперу ни хотелось отказаться, но ему пришлось пойти на уступки. Родители продолжали жить в пригороде Лос-Анжелеса и поэтому приезжали на восточное побережье раз-два в год, когда отцу нужно было в Нью-Йорк или Бостон по делам, отчего семейные вечера стали изрядной редкостью. Пусть он без них не страдал, но для Мэйбл подобные встречи были важны, а она была важна для него, поэтому он каждый раз соглашался и приходил. Сегодня было холоднее, чем вчера. Кутаясь в свой тонкий вельветовый плащ, Диппер нетерпеливо переступал с ноги на ногу, то и дело потирая ладони друг о друга и дыша на них в попытках обогреть. Прямо напротив него возвышалась Пресвитерианская церковь Ганы. Старинное, отдающее готикой здание было одним из самых популярных мест в городе. Когда Диппер только переехал сюда, то долго еще привыкал к столь маленькому и компактному расположению всего и вся, что после большого и шумного Лос-Анжелеса ощущалось абсолютно непривычно. Многие его знакомые удивлялись, почему после издания романа он не перебрался в Нью-Йорк или Бостон, где жила та же Мэйбл, ведь теперь были деньги и средства. В ответ на это Диппер говорил, что просто хочет уединения и комфорта, чтобы можно было спокойно писать вдали от шумных тусовок. Но истинная причина крылась в его желании убежать как можно дальше от семьи, от их общего прошлого, которое подобно волчьей пасти продолжало терзать его изо дня в день. Если бы он жил в более крупном городе, то их семейные вечера были бы чаще, а ему приходилось бы сильнее и осторожнее следить за своей частной жизнью, чтобы не дай Бог об этом не узнали родители или пресса. Мэйбл знала о нем лишь малую часть. Отец и мать совсем ничего. Диппер очень хорошо помнил свое детство и отрочество, когда за каждым его шагом пристально следили. Он не мог позволить себе даже свободного общения в сети, контроль был тотальный и во всем. Вспоминая свои тринадцать лет, Диппер особенно остро ощущал пульсирующую боль на щеке, куда ему двинул отец, когда тот залез в его переписки и прочитал то, что читать не должен был. Стыд сменялся гневом и наоборот. Ему хотелось провалиться под землю. Тогда Диппера заставили просить прощения и пообещать, что такого больше никогда не повторится. Произнеся вслух столь пустые слова, он лишь пообещал себе, что после окончания школы сбежит отсюда на другой конец страны, а лучше на другой материк, во что бы то ни стало. Первым он заметил Мэйбл, а именно ее ярко-оранжевое пальто, которое большим ярким пятном плыло посреди спешащих в разные стороны людей. Чуть поодаль от нее шли мать и отец, державшиеся друг от друга на расстоянии почти двух метров. Между ними никогда не было близости. Казалось, «близость» вообще была чужда их семье, отчего Диппер еще больше раздражался от желания Мэйбл их всех объединить. Все было потеряно еще двадцать лет назад, тогда начался необратимый процесс полураспада, а сейчас он просто переходил в более оформленное, стабильное состояние. – Привет-привет, ты как? – и, сделав еще пару шагов на встречу, Мэйбл обхватила его руками и крепко обняла. Дипперу все еще было непривычно ощущать их разницу в росте, в детстве она всегда была немного выше, а сейчас он вымахал почти на голову и во время объятий вполне мог положить подбородок ей на макушку. – Привет, – улыбнулся он, млея от ее тепла. – Все путем. А ты? – Тоже. Когда к ним подошли родители, то все сразу стало сложнее. На его коже будто начал вырастать оборонительный панцирь, что попутно отрубал какие-либо положительные чувства и эмоции. Диппер физически ощутил, как его накрыло волной безразличия, когда он увидел на себе тяжелый отцовский взгляд. – И вам привет, – сказал он, выпуская Мэйбл из объятий. – Столик забронировали на восемь, но, думаю, мы можем уже зайти, – пробормотал отец куда-то в пустоту, будто перед ним никого и не было. – Не будут же они нас держать на улице. И они все вместе направились ко входу в ресторан. Это было компактное помещение с большими дубовыми столами, мягкими, уже изрядно потрепанными креслами и тяжелыми бордовыми занавесками на окнах. По будням посетителями были работающие в соседних зданиях менеджеры, которые приходили сюда за бюджетными бизнес-ланчами, а по выходным заведение становилось местом семейных встреч и свиданий парочек, которым за сорок. Окинув взглядом интерьер, Диппер тяжело вздохнул, все еще коря себя за соглашение прийти. «Лучше бы остался дома и попытался работать, вдруг что-то путное бы и вышло» с тоской подумал он. – Мэйсон, повесь, пожалуйста, мое пальто, – обратилась к нему мать, снимая с плеч верхнюю одежду. От своего настоящего имени Диппера передернуло. Сейчас он мог услышать его только от родителей и некоторых родственников, поэтому каждый раз подобное резким толчком возвращало в прошлое. И вот он уже не Диппер Пайнс, успешный писатель и преподаватель в университете, а снова забитый мальчик Мэйсон Пайнс, который прячется в своей комнате под кроватью и молится о том, чтобы подвыпивший отец не решил проверить его уроки или прочитать переписки в соцсетях. Взяв пальто из рук, Диппер подошел к вешалке и повесил его на плечики. Отец с матерью тем временем уселись на свои места и принялись изучать меню, временами синхронно кривясь и брезгливо переворачивая страницы, будто держали в руках вонючих слизней. – У них здесь сплошные бургеры, – буркнул отец. – А нормальная еда есть? – Пап, здесь много всего, – поторопилась успокоить его Мэйбл, садясь рядом и раскрывая меню. – Вот смотри, здесь отличный выбор отбивных. Ты же любишь мясо? Тут оно шикарное! В прошлый свой приезд мы были здесь с моей подругой, и все было довольно вкусно. – Вредно есть много мяса, особенно в моем возрасте, – не унимался он. – Я хочу салат. Овощи полезная еда и лучше всего усваиваются в желудке. – И салаты тоже есть! Вот, смотри, – Мэйбл открыла зеленую страницу и сунула ее отцу прямо под нос. Закатив глаза, Диппер отодвинул свой стул и, усевшись, сразу же подозвал к себе официантку. – Можно бокал вина, пожалуйста? – Полусладкое, сухое? – уточнила она. – Полусладкое. Можно сразу два. – Не многовато? – осуждающе протянула Мэйбл. – Давай без нотаций, у нас же семейный ужин! Так давно не виделись, здесь по-другому нельзя, – с ядовитым сарказмом ответил он, расслабленно откидываясь на спинку стула. Мать смерила скучающим взглядом, отец даже не посмотрел в его сторону и продолжил чересчур внимательно выбирать себе блюда из меню. Беспомощно вздохнув, Мэйбл натянуто улыбнулась и, обратившись к официантке, начала надиктовывать свой заказ. Отец с матерью в итоге выбрали мясо, салат, бутылку вина. Диппер ничего больше не заказал. Сегодня во рту у него не было ни крошки, но сейчас его так мутило, что казалось, любое съеденное сразу пойдет обратно. Конечно, пить в такой ситуации тоже было не самой лучшей идеей, но ему просто хотелось почувствовать себя немного смелее и раскованнее. Во время ожидания заказа за столиком висела неловкая тишина. Ее разряжали лишь редкие комментарии Мэйбл, которая спрашивала у родителей то про работу, то про дела дома, то о том, как они доехали до восточного побережья. Те отвечали неохотно, натянуто. Вообще, чем дольше Диппер здесь находился, то тем сильнее не понимал смысл всего. Они просто сидели и делали вид, что рады друг друга видеть, что у них все хорошо. Что они –

н о р м а л ь н а я с е м ь я.

Когда им принесли заказ, то каждый отвлекся на еду. Отец ел жадно и быстро, заглатывая большие куски, будто до этого несколько дней голодал. Мать наоборот почти не притронулась и все заторможено смотрела то на свою тарелку, то в окно, где в темноте вечерних улиц пролетали огни проезжающих машин. – Ну, так что, ты сдал книгу в редакцию? – неожиданно произнес отец. Тарелка перед ним опустела и теперь он расслабленно попивал вино, внимательно вглядываясь в лицо Диппера. Глупо было надеяться, что все пройдет без подобного и все ограничится исключительно ужином. Отпив из бокала, Диппер аккуратно поставил его на стол и посмотрел отцу прямо в глаза. – Нет, пока не сдал. – Почему? – Еще пишу. Это не так просто. Губы отца искривились, и он глухо хмыкнул. – Не удивлен, ты всегда мастерски проебываешь удачные шансы. – Пап, – шикнула Мэйбл. – Давай без… – А что я не так сказал? Просто подметил, что ничего не меняется. Стабильность! – усмехнулся он. – Ну, ничего. Тебе не привыкать, малыш Мэйс. Щеки Диппера вспыхнули, и он почувствовал, как в горле неприятно запершило от волнения. Так было в детстве, так происходит сейчас. Каждый раз оказываясь перед ним один на один, он терялся, и, казалось, все слова терялись, распадались, застревали в глотке. – Ладно, жизнь твоя. Хочешь – на улице живи, хочешь – в жопу трахайся, как ты любишь, мне какое дело? Большой, самостоятельный мальчик. – Пап! – не выдержала Мэйбл. – Ты обещал. Сидевшие за соседними столиками люди начали оборачиваться на них, перешептываться. Диппер ощущал, как горели его щеки, а земля, казалось, разъезжалась под ногами. В одно мгновение в помещении стало не хватать воздуха, а удушливый запах еды усиливал чувство тошноты. Ему казалось, что его придавили тяжелой плитой, лишая возможности двигаться, сопротивляться и даже говорить. Лучше бы он сорвался и ударил, а потом бил бы до крови, до вылетающих зубов и тяжелых хрипов. Возможно, потом бы пожалел, но не было бы стыдно перед собой. В этом поступке было бы вложено все, что он терпел эти годы и продолжает терпеть. Но этого так и не произошло. Диппер лишь повел плечами, после чего допил вино и вышел на улицу покурить. Там он стоял под моросящим дождем, тупо смотря в одну точку, втягивая горький дым, не чувствуя холода, зябкости, хоть какого-то физического дискомфорта. Все чувства и эмоции были стянуты в тугой узел, который он спрятал у себя в груди. Они пульсировали, жгли, болели, а он продолжал удерживать их взаперти, проживая их единолично, с эгоистичной упертостью. Когда он вернулся в зал, родители уже расплачивались по счету. – Думаю, мы пойдем. Уже поздно, – холодно произнесла мать. На Мэйбл не было лица. Она продолжала сидеть над только что принесенной полной тарелкой еды, будто не зная, что делать и что говорить. Диппер лишь безразлично кивнул. – Да, давайте, – и вынув из внутреннего кармана двадцатку, положил ее на стол. Они разошлись на улице, прямо у ресторана, куда приехало вызванное родителями такси. На прощание, они лишь сухо кивнули и сели в салон. Потом уехала Мэйбл. Видимо, под конец встречи она устала поддерживать эмоциональную стабильность и почти ничего не говорила, полностью уйдя в себя. «И вот ради этого они приехали в другую часть страны?» не мог поверить он. Все было до смешного абсурдно. Ему все больше казалось, что отцу просто в кайф раз в год появляться в его жизни, смешивать своего сына с дерьмом, а потом исчезать, оставляя за собой ебаный ментальный ад. Он не знал, куда себя деть и лишь в бессилии пнул стоявшую рядом урну, после чего достал смартфон для вызова такси. Дома легче не стало. Вернувшись ближе к десяти, Диппер все еще ощущал пожирающую его изнутри злость. Казалось, внутри него полыхал огонь, разрушающее все и всех пламя, что требовало от него хоть каких-то действий. Яростно ударив кулаком по стене, Диппер ощутил себя совсем слабым. Ему не хватило смелости и сил противостоять отцу, он снова сидел и проглатывал все его оскорбления, как малолетний пацан. И так во всем. Каждый раз в отношениях с семьей, коллегами, друзьями, он тушуется, отмалчивается, позволяет помыкать собой. Ему хотелось банального уважения, хотя бы после всего того, чего он успел достичь. Но его не было. Нигде и не с кем. Чтобы хоть как-то заглушить боль, он налил себе в стакан виски и одним залпом осушил его. Потом захватив бутылку, стакан, переместился на диван, где продолжил догоняться. Пил он жадно, пока перед глазами все не поплыло, а на душе не стало проще, легче. Все в одночасье стало смешным, нелепым. И чего он переживал? Все же так предельно понятно. Улыбнувшись, Диппер налил себе еще один стакан и залпом осушил, не обращая внимания на жгучую горечь в горле, а потом еще и еще, пока окончательно не отключился. Ноги невыносимо болели от усталости. Он не знал, как долго бежал, но, казалось, еще чуть-чуть, и силы окончательно покинут его. Вокруг него мелькало темное пространство, что сливалось в одно черное пятно. «Где я?» – не понимал Диппер, но продолжал двигаться вперед, будто инстинктивно чувствуя преследовавшую его опасность. Еще шаг, и он переместился из темного пространства в длинный коридор, туннель, которому не было ни конца, ни края. Темно-серые стены, тусклые лампы под самым потолком и пол из кафеля, на котором так неудобно скользили ноги. Каждые три метра – поворот в точно такой же бесконечный коридор, где можно было лишь бежать, бежать, бежать и оказываться все в тех же пространствах-клетках. Сердце в груди бешено застучало. Диппер ощущал себя загнанным в ловушку зверем. Метнувшись вперед, он пробежал несколько метров, завернул, снова пробежал несколько метров, а потом остановился, растерянно озираясь. Казалось, он оставался на месте, все здесь было одинаковым – серые стены, тусклые лампы, тошнотворное чувство клаустрофобии. Его рука коснулась шеи, оттягивая воротник. Жадно глотнув воздуха, Диппер сделал пару шагов вперед, а потом замер, стараясь успокоиться. Паникой делу не поможешь, она лишь ослепляет и туже стягивает силки. Единственный вариант – вернуться назад, пройти тем же путем в надежде, что выход там же, где и вход. А еще можно было повторить за Тесеем, а именно – оставить «метки», что не дадут ему заблудиться сильнее. Диппер пошарил по карманам, но там ничего не было. В итоге он оторвал кусок своей красной футболки и порвал ее на еще более маленькие. Пальцы неприятно резали нитки, на фалангах выступила кровь, но ему все же удалось разорвать ее на части и сжать в кулаке целый ворох ярких кусочков ткани. – А ты правильно мыслишь, – внезапно услышал он насмешливый голос. – Эмоции убивают. Буквально. Диппер оглянулся. Казалось, что говорили сами стены. – Кто здесь? В ответ ему была тишина. Осторожно, стараясь не метаться туда-сюда, Диппер двинулся по тоннелю назад, оставляя «метки» из ярко-красной ткани. Диппер старался не торопиться, а идти осторожно, обращая внимание на каждую мелочь, которая может зацепить его глаз, ведь он не знал, где будет выход. И чем дальше он шел, тем сильнее ощущал, как страх и паника трансформируются в немое восхищение. Лабиринт – не тюрьма, как показалось ему изначально. Это дорога, которая будто соединила два мира, и он внезапно почувствовал свою причастность к чему-то важному. Где бы он ни был, он оказался в середине чего-то грандиозного, большого и пугающего. Только теперь это был не трусливый страх, а скорее, как страх перед Богом, такая покорность, робость, желание подчиниться силе, что окружала его со всех сторон. – И куда это мы идем? Внезапно стены исчезли, а земля под ногами растворилась, и Диппер увидел, что стоит на обрыве, а под ногами космическая темнота, холодная и бездонная. Секунда – и вот он летит вниз, навстречу смерти, концу, неизвестности. Неважно куда, но он падает, а значит рано или поздно ударится о поверхность, разбившись на тысячи осколков. – Еще рано, – услышал он голос, на этот раз прямо над ухом, и чужие руки, обхватив его за талию тесно, почти интимно, потащили назад, оттаскивая от пропасти на прочную землю. – А мог не успеть. Объятия расцепились, и, обернувшись, Диппер встретился взглядом с незнакомцем – белесые волосы, хитрый кошачий прищур и узкие, изогнутые в кривой улыбке губы. Казалось, весь он был какой-то изломленный и ненастоящий, слишком высокий, худощавый, болезненно-бледный, словно всю жизнь и провел в этом темном туннеле. – Кто ты? – только и смог произнести Диппер, не в силах отвести взгляд. Особенно от глаз – ярких и желтых, обрамлённых длинными ресницами. Незнакомец тихо засмеялся, прикрывая ладонью рот, а после поднял облаченную в перчатку руку, и, щелкнув пальцами в воздухе, произнес: – Нок-нок, детям пора спать. И на мир снова обрушилась темнота. Открыв глаза, Диппер резко приподнялся на руках, пытаясь понять, что происходит. Сердце бешено стучало в груди, а тепло чужих рук будто все еще обвивало его талию. Сделав вздох-выдох, он снова рухнул на подушки, восстанавливая в уме последовательность событий. Со встречи с родителями прошло почти два дня, и весь первый день он пролежал в кровати, отходя от похмелья. Казалось, что все те часы выпали из его жизни, и солнце быстро сменилось луной, пока он лежал у себя, утыкаясь лицом в простыни, стараясь отвлечься от головной боли. Сегодня было лучше физически, но ментально все внутри было разворошено в мясо. Все сутки он бессмысленно пытался начать писать текст. Чтобы хоть как-то настроиться, Диппер вернулся к своим черновикам и начал перебирать в голове идеи, которые зафиксировал на полях – гражданская война, всемирный надвигающийся голод, классовое неравенство, вооруженные конфликты, киднеппинг и так далее, и так далее. Мир давно разрывало на части, и было много того, о чем он переживал и о чем хотел написать, но как это все совместить с интересным художественным сюжетом – не знал. Он чувствовал, что потерял силу, которую имел раньше, и теперь мог лишь беспомощно скрести руками сухую землю в попытках найти хоть какое-то здравое оформление для всего. Так он провел остаток дня – ходил из комнаты в комнату, возвращался к черновикам, пил кофе и снова наматывал круги по квартире. А потом, по всей видимости, уснул на диване, что было странно, ведь проснулся он сегодня довольно поздно. Окончательно пробудившись, Диппер все еще чересчур ярко помнил события сна и того человека, что стоял перед ним. Его внешность, такая поломанная неидеальность с бледной кожей, веснушками и цепким кошачьим взглядом. А еще Диппер вспомнил, как тот обхватил его вокруг талии, слишком крепко и тесно, а потом потянул на себя, спасая от падения. И все это было на фоне лабиринта, который был будто частью реальности, видеоигры, в какую он попал. При одной лишь мысли по телу пробежали мурашки, и он почувствовал, как в груди что-то сладко ноет. Внезапно ему нестерпимо захотелось поделиться об этом с кем-то, рассказать в ярких красках. Это было такое привычное для писателя желание – делиться образами, мыслями, ощущениями, которые наполняли его изнутри, и впервые за долгие месяцы Диппер поймал то самое состояние. Не медля более, Диппер поднялся с дивана и направился к своему письменному столу. Во время работы все здесь обычно было в черновиках, стикерах, заметках, а сейчас голая пустота. Лишь одинокая тетрадь с набросками на самом краю. Усевшись, Диппер взял ручку, один из листов бумаги и начал быстро переписывать все, что с ним случилось. И чем дольше он писал, то тем сильнее изначальная ситуация обрастала деталями. Вот уже появилась идея, как именно он попал в лабиринт (потому что лабиринт – часть его подсознания, это как метафора его личной запутанности, замешательства, потерянности и как он пытается найти выход), что станет триггером для начала сюжета. Но особенно важен был главный герой. Именно он будет вести читателей через историю и пропускать все события через себя. Диппер привык писать в третьем лице, но при этом он соединял главного героя, нарратора и себя в одном образе. Ему нравилось тоже «быть» в истории, чтобы она становилась частью его мира, и в этот раз он планирует делать также. Закончив, Диппер с гордостью посмотрел на набросок. «Вот и положено начало, теперь осталось лишь нарастить мясо» - с гордостью подумал он. Вдохновение было подобно свежему воздуху. Живым – именно так впервые за долгое время чувствовал себя Диппер Пайнс. Казалось, теперь он сможет все. Оставалось только одно. Немного подумав, он в конце написал: Билл Сайфер – имя гг. Теперь история окончательно оформилась у него в голове. Дав имя герою, он будто утвердился в своем желании. Он обязательно ее закончит и покажет миру, который оголодал по хорошей литературе. Диппера переполняли гордость и самолюбие. Сейчас ему казалось, что весь литературный мир законсервировался в своих рамках и традициях, а он тот, кто сможет их сломать и выйти за них. Он станет голосом своего поколения, какими когда-то были Рембо, Ремарк, Хемингуэй и многие другие. Диппер понимал, насколько самоуверенны его желания, но, пока они остаются лишь в мыслях, ничего плохого они никому не делают. Он был настолько погружен в работу, что, когда зазвонил телефон, буквально подпрыгнул на месте. Не глядя на дисплей, он поднес трубку к уху. – Да? – Хэй, чувак. Ты как? По голосу Диппер не сразу понял кто это и на мгновение растерялся. – Нормально, – только и смог сказать он. – Вижу, что нормально, – усмехнулся собеседник. – Это Тим. Тим Дэвис. Кажется, кто-то совсем забыл о нашей ежегодной договоренности… – Боже, черт! – в сердцах воскликнул он, после чего потер пальцами переносицу, будто желая тем самым окончательно проснуться. – Прости, я совсем заработался. Конечно, помню. Ты, когда приезжаешь? В среду? – Вообще-то завтра, то есть во вторник. – Как во вторник? – и он поспешно потянулся к своему ежедневнику, открывая нужную страницу и всматриваясь в свои пометки рядом с датами. – Блин, я все напутал. Во сколько самолет? – В час. А потом уже в десять. И эти все часы я в твоем распоряжении, – Диппер буквально слышал его улыбку, отчего становилось нестерпимо хорошо. – Или уже на обратном пути через месяц, когда буду возвращаться в Орегон. Он быстро нашел нужную дату и с трудом сдержал свое разочарование, когда увидел там «встреча с читателями в центральной библиотеке в 14 00». – Сукааа, – протянул он. – Это ты мне? – хохотнул Тим. – Ага, конечно. Я совсем забыл, что пообещал Филу, ну, своему литературному агенту, выступить в центральной библиотеке. Ну, знаешь, благотворительное мероприятие, которое даст тебе лишнюю социальную признательность. – Ну, это дело важное. Так что, тогда через месяц? – Блин, чел, нет. Мы сто лет не виделись. – Ну, так мы увидимся, но через месяц. – Хочу и сейчас, и потом через месяц, – почти промурлыкал он в трубку. – Я соскучился. – И я соскучился, – с теплотой ответил Тим. – Поэтому давай, разруливай там свои дела, а потом напиши мне, получилось в итоге или нет. – Да, хорошо. Перезвоню тебе как сразу. – Tschüs! – и Тим отключился. Диппер не мог поверить, что со всеми своими горящими дедлайнами совершенно забыл не только про встречу с читателями, про важность которой Фил сожрал ему весь мозг, но и про встречу с, наверное, единственным лучшим другом, с которым сейчас их разделяли километры и живые встречи получалось устраивать еще реже, чем семейные вечера. Тим Дэвис – его бывший одноклассник, соавтор первых работ, главный критик и один из немногих, к чьему мнению Диппер прислушивался. Именно он когда-то поверил в Диппера, убедил, что ему стоит поступать на литературный факультет и не отступать от мечты стать писателем, а потом поддерживал во всем и везде. Затем, когда черновик «Алиот» был завершен, Тим стал первым читателем, затем редактором и поддерживал Диппера на всех путях к тому, что в итоге получил. Сам Тим был безумно образованным, талантливым, начитанным, он предпочитал лирику прозе, а в свободное время писал лекции для своего ютуб-канала. С ним всегда было хорошо, уютно, и Дипперу безумно его не хватало. После окончания школы Тим поступил в Гарвард, а Диппер, не имея особых шансов на поступление во что-то более-менее престижное, выбрал непопулярный государственный университет в городке Вустер, штат Массачусетс. Их разрыв они переживали болезненно и именно тогда, изнывая от одиночества, что получили в новых городах, и тоске друг по другу, попробовали начать нечто похожее на отношения. Диппер до сих пор считает, что был влюблен в Тима. По его мнению, в Тима невозможно было не влюбиться, и, если ты испытываешь хоть какую-то симпатию к мужчинам, рано или поздно почувствуешь, как начинаешь сходить по нему с ума. Тим ответил ему взаимностью, и они попробовали построить отношения, которые оказались не самым удачным опытом. Помучавшись полгода, они поняли, что в формате дружбы им намного лучше, и расстались, тем самым, наоборот, став еще ближе. Вместе они делали шаги в академической карьере, вместе писали и ходили на литературные вечера, но после окончания университета жизнь их разбросала окончательно. Тима, талантливого и перспективного ученого-литературоведа, пригласили преподавать в частный университет в Орегоне, а Диппер остался в Вустере, и вот между ними снова километры, которые получалось пересечь только от силы раз в год, а до этого оставалось довольствоваться видео-звонками. И вот он приезжает. Они увидятся спустя десять месяцев разлуки. Тим специально взял билеты в Бостон через Вустер, чтобы они смогли провести время вместе, а он так его подвел. Ругая сам себя, Диппер нашел в мессенджере переписку со своим литературным агентом Филом, уже формулируя у себя в голове содержание сообщения. Что произойдет дальше. - Диппер отменит встречу с читателями и увидится с Тимом. - Диппер пойдет на встречу с читателями и договорится увидеться с Тимом позже, когда тот через месяц будет снова возвращаться в Орегон через Вустер.