да воскреси то,

глубокий вечер, а чонгук все морозит яйца у озера. вернуться в корпус — нарваться на архимага. снег медленно опускается на шапку из спутанных волос, а парень впервые за долгое, но на самом деле не очень, время не чувствует перетекающей по жилам лавы. он скидывает верхнюю одежду, раздеваясь до майки и трусов, и падает в сугроб, удовлетворенно мыча. это опасно. это настолько опасно, насколько и приятно, что-то на наркотическом. декабрь на улице, что ли, а чонгуку так плевать, как никогда не было. он чувствует прохладу и счастье. в какой-то момент кажется, что его мир перестает вертеться вокруг юнги. момент недолгий, но до ужаса освежающий. так бы до смерти и пролежал, но его всегда пытается кто-то спасти. слишком всегда это один и тот же человек. — ты, черти тебя раздери, совсем из ума выжил? чонгука силком вырывают из ледяных объятий, а он даже не до конца осознает, что его жуть как трясет. юнги разъяренный и белее того снега, что тает под голыми ступнями. юнги злой как черт и суматошно кутает чонгука в свое пальто, потому что все его шмотки, что валялись на земле, промокли. он сжимает до боли плечо — синяки останутся. архимаг что-то говорит, встряхивает чонгука, выплевывает свое негодование, но слова идут как-то мимо. только рот открывается периодически и глаза мечут молнии похлеще тех богов, что спрятались за облаками. чонгука колотит, лихорадит и злит чужая ярость. как же бесит. как же достало. если отверг — так отвали ты к бездне, чего пристал со своей заботой? — ты, сопли кусок, совсем себя не жалеешь? — рычит юнги, пользуясь амулетом телепортации, очень редким и энергозатратным. немного мутит после того, как они оказываются в спальне архимага, и тот сразу кидается к шкафу, избегая взгляда чонгука. чонгук смотрит побитой собакой и отбивает летящие в него вещи. те грудой валятся на пол. юнги стремглав подлетает к нему вплотную, глядя снизу вверх так ожесточенно и строго, что стало бы страшно, если бы не обходило стороной. чонгук опускает голову, и это расстояние бы обязательно вскружило ему голову, если бы такое случилось годика три назад. улыбается: просто, без яда. — а вы? — склоняет голову набок, лицо совсем каменеет, залитое приторностью. — вы жалеете? — хватается за грудки и ждет, что по рукам надают, но архимаг не рыпается, дышит загнанно, а зрачки то сужаются, то расширяются. — вы, блядь, меня жалеете? вы хоть раз по-человечески мне объяснили, почему? — истерично. — зачем? сколько это будет продолжаться? — сам стряхивает руки неприязненно и увеличивает дистанцию, потому что голову все-таки кружит. — решили уповать на мою сознательность, если у самого не получается в ответственность? хочется орать белугой, размазывать кровь свою по чужой, послать магию к чертям и почувствовать своей кожей — кожу наставника, но он понимает, что — незачем. понимает, что бестолку. валится полуголый на чужую кровать, забираясь под одеяло. слышится звон стекла — мин смел со стола все, что было: вазы, книги, тетради, чернильницу. чонгук видит это боковым зрением, когда окунает свою голову под подушку. — ты не знаешь, о чем говоришь, — хрипло отзывается юнги, заглушенный пухом в наволочке. — не знаю, — соглашается чонгук, — потому что вы никогда не отвечаете прямо. — не могу, — сипит. — не сейчас. чонгук ехидно не передразнивает. тошнит от этих неопределенных завтраков. юнги бы их скормить, пускай бы сам попробовал, каковы на вкус. архимаг сбрасывает с него одеяло и подушку, чонгук возмущенно стонет — ему стало действительно холодно. выцеживает: — помойся. чонгук насмешливо хмыкает, показывая средний палец из-под вороха постельного, что подгреб к себе обратно: он уже ничего не боится — граница пройдена. мало осталось из уважения или опасения. — идите знаете куда, архимаг мин? — я сказал: помойся, — цедит он, хватаясь ледяными пальцами за голень и стягивая с кровати. — отцепитесь! — орет чонгук, яростно брыкаясь, когда юнги жестко подтягивает к себе и разворачивает его так, чтобы оказаться вровень лицом к лицу. руки выставляет по бокам. ну надо же, зайди кто — поймут неправильно со стопроцентной вероятностью. — немедленно пошел в душ, адепт чон, — шипит мин как-то чересчур гневно и интимно в одно и то же время, так близко к губам, — или я за себя не ручаюсь. чонгук от шока захлопывает рот: никогда архимаг не позволял себе такого. никогда архимаг не заступал за черту их телесного контакта, когда прознал про чужую влюбленность. списать на незнание или еще чего — не выйдет. и снова — раскаленная добела лава по жилам и многовековая злоба до краев. чонгук хватается за ворот белоснежной рубашки — и мания у архимага к белому цвету, что ли? кожа, одежда, постельное, даже волосы — и хрустит тканью в кулаках, не позволяя отстраниться, когда мин планирует уйти, наугрожавшись. — а что вы мне сделаете? — смеется он печально и яростно. юнги рвется из его оков, но зрительный контакт не обрывает. льдисто-голубой, обычно такой острый и колючий, почему-то сейчас — небо в дирижаблях, куда стремятся два чона: хосок и чонгук. — пошлете? заставите наворачивать в десять раз больше кругов? будете варить в неизвестности? скинете всю ответственность за свои действия на меня? будете оправдывать свои непонятные мотивы тем, что это мне должна быть дорога моя жизнь, а не вы по какой-то причине держитесь за нее? да плевал я. пойду сейчас да всем расскажу, кто я и какой магией владею. что в этом такого? ну что? вы вообще тремя владеете и ничего, вроде задница цела. или, не дай бог, поцелуете в наказание? я бы очень сильно расстроился от такого, ага. это же не я в вас влюблен хер пойми сколько, — чонгук ослабляет хватку, поворачивая голову вправо. выдыхает. — делайте, что угодно. пока я не дождусь внятных объяснений, подчиняться не собираюсь — наелся, не лезет. а будете и дальше дурака из меня делать — пойду и нажалуюсь всем, какой я двухстихийный нехороший мальчик двадцати одного года. еще и в молчанку пять лет играл, ужас. чонгуку юнги никогда не понять. юнги для чонгука — закрытая книга. юнги так просто не зацепить, если сказать тому, что он самый отвратительный в мире. мин просто не реагирует ни на что в свой адрес. архимаг для чонгука все еще закрытая книга. но под обложкой он нащупал способ, как расковырять этот переплет и добраться до внутренностей. мин юнги так неумело покрывает то, как сильно дорожит жизнью чонгука, аж смешно от нелепости.